Лишь в феврале я решился позвонить Стефани. Я чувствовал себя виноватым за то, что произошло, и хотел извиниться как можно скорее, но чем дольше я ждал, тем труднее мне было решиться на это. Я был готов к тому, что она просто повесит трубку, услышав мой голос, но этого не случилось. Похоже, что она была искренне рада услышать меня. Я спросил, не против ли она встретиться за чашкой кофе, и мы вдруг поняли, что нравимся друг другу даже в трезвом виде. Мы поцеловались под навесом кафе, когда шел снег, совершенно иначе, чем в первый раз, застенчиво, почти что вежливо, а потом я посадил ее в такси до Бэк Бей. Когда я вернулся в свою комнату, телефон уже звонил.
Таковы были условия, которые определили следующие два года моей жизни. Вселенная каким-то образом простила мне мои проступки, тщеславные амбиции и эгоистичную жестокость. Мне следовало бы радоваться, и бóльшую часть времени я радовался. Вчетвером – Лиз и Джонас, Стефани и я – мы стали квартетом. Вечеринки, походы в кино, лыжные походы в Вермонте по выходным, сладостные загулы с выпивкой на Кейп-Коде, где у родителей Лиз был домик, пустующий в несезон, к нашей радости. В будни я со Стефани не виделся, как и Джонас не виделся с Лиз, чья жизнь, похоже, не особенно пересекалась с его жизнью за пределами выходных. Всё шло в своем ритме. С понедельника по пятницу я работал до упаду, а с вечера пятницы начиналось веселье.
Мои оценки снова стали превосходны, и профессора это заметили. Мне стали рекомендовать задуматься, где я стану писать дипломную работу. На первом месте у меня был Гарвард, но были и другие соображения. Мой куратор убеждал меня делать диплом в Колумбийском университете, заведующий кафедрой – в Университете Райса, где он сам получил ученую степень и где у него остались связи. Я ощущал себя скаковой лошадью, выставленной на аукцион, но меня это не волновало. Я стоял у турникета. Скоро зазвонит колокол, и я ринусь в безумную гонку по своей дорожке.
А затем покончил с собой Лучесси.
Это случилось летом. Я остался в Кембридже, жил у миссис Чодоровой и снова работал в лаборатории. С Лучесси я не разговаривал с того самого последнего дня на первом курсе – на самом деле едва вспоминал о нем, ощущая лишь некоторое любопытство, которое ни разу не воплотилось в действия, оставив его на произвол судьбы. Позвонила мне Арианна, его сестра. Как она смогла меня разыскать, я даже и не думал спрашивать. Она явно пребывала в шоке. Ее голос, ровный и лишенный эмоций, лишь изложил мне факты. Лучесси работал в видеомагазине. Поначалу, казалось, он воспринял свое отчисление более-менее спокойно. Происшедшее огорчило, но не сломило его. У него еще были планы пойти учиться в местный колледж, а потом, быть может, попытаться снова подать документы в Гарвард, через год-два. Однако в течение зимы и лета его приступы становились всё хуже. Он стал еще более нелюдимым, целыми днями ни с кем не разговаривал. Его тихое бормотание стало почти непрерывным, так, будто он без конца разговаривал с невидимым собеседником. У него появились опасные привычки. Он мог часами читать ежедневную газету, подчеркивая случайные фразы в совершенно не связанных между собой статьях, заявлял, что за ним следит ЦРУ.
Постепенно стало ясно, что он пребывает в психотическом состоянии; возможно, что это уже переходит в полноценную шизофрению. Его родители начали оформлять документы для того, чтобы поместить его в психиатрическую больницу, но за день до того, как он должен был туда отправиться, он исчез. Очевидно, сел на поезд, идущий в Манхэттен. С собой он взял брезентовый мешок, в котором лежала крепкая веревка. Добравшись до Центрального парка, он выбрал дерево, у корней которого лежал большой камень, перекинул веревку через ветку, накинул себе на шею петлю и шагнул с камня. Высота, с которой он упал, была слишком маленькой, чтобы у него сломалась шея; в любой момент он мог снова поставить ноги на камень. Но его решимость была столь сильна, что он не сделал этого, и смерть наступила медленно, от удушья, – ужасающая подробность, которой Арианна лучше бы со мной не делилась. А в кармане у него была записка с двумя словами: «Позвоните Фэннингу».
Похороны назначили на ближайшую субботу. Учитывая обстоятельства, семья хотела обойтись без ненужного шума, небольшая поминальная служба для самых близких родственников и друзей. Я был обречен присутствовать на ней в силу оставленной им записки, хотя я и сказал Арианне, что не понимаю, почему он ее написал. Это было чистой правдой. Мы были друзьями, но не слишком близкими. Связь между нами вряд ли была столь сильна, чтобы я заслужил упоминания в предсмертной записке, чтобы я был в его мыслях перед смертью. Я задумался, не намеревался ли он таким образом наказать меня в своем роде, хотя и не понимал, что я такого сделал, чтобы заслужить это. Также вероятно, что таким образом он пожелал отправить мне послание совершенно иного рода – что его смерть в некотором, только ему понятном смысле была мне во благо, чтобы продемонстрировать мне нечто. Однако я ни малейшего понятия не имел, что именно.