Джонас провел лето на археологических раскопках в Танзании; Стефани получила вожделенную интернатуру в Вашингтоне и работала в Капитолии, однако на момент смерти Лучесси она отправилась с родителями во Францию, и я не мог с ней связаться. Я не думал, что смерть Лучесси ввергнет меня в такое потрясение, но так оно и случилось. Просто мои чувства, как и у Арианны, притупились от шока. И я благоразумно позвонил единственному человеку, которому доверял и которому мог дозвониться в этот момент. Родители Лиз были на Кейп-Коде, сама же она работала в книжном магазине в Коннектикуте. «Жаль твоего друга, – сказала она. – Тебе сейчас не стоит быть в одиночестве. Давай встретимся на Центральном у главной кассы, той, что с четырьмя часами».
Мой поезд прибыл на Пенсильванский вокзал рано утром в пятницу. Я сел на первый номер, до Сорок Второй, потом пересел на седьмой и оказался на Гранд Сентрал в час пик. Если не считать пересадки с автобуса на автобус в Порт Оторити посреди ночи, я ни разу не был в Нью-Йорке, и теперь, поднимаясь по лестнице в главный вестибюль, я ощутил себя путешественником во времени, погружаясь в окружающее меня величие. У меня было ощущение, будто я вошел в величайший в мире собор, а не какую-то железнодорожную станцию, место прибытия поездов. Казалось, это место само по себе заслуживает паломничества. Огромное пространство, казалось, усиливало самые тихие звуки. Закопченный от дыма купол с его созвездиями величественно парил над моей головой, словно меняя само представление об измерениях этого мира. Лиз ждала меня у билетной кассы, в легком летнем платье и с небольшим чемоданом со сменой белья. Она обняла меня, куда крепче и дольше, чем я ожидал, и, лишь укрывшись в ее объятиях, я вдруг полностью осознал смерть Лучесси, будто холодный камень у меня в груди.
– Мы останемся в квартире родителей в Челси, – сказала она. – «Нет» – не ответ.
Мы взяли такси и поехали по запруженным улицам. На перекрестках стояли толпы людей, стеной перегораживая проезжую часть, когда открывали пешеходные переходы. В начале 90-х Нью-Йорк пребывал в состоянии неуправляемого хаоса. Много позднее мне пришлось жить в Манхэттене, но это уже был совершенно другой Манхэттен – безопасный, опрятный и зажиточный. Однако то первое впечатление от города было неизгладимым и настолько ярким, что оно до сих пор остается для меня самым верным. Квартира находилась на втором этаже старого дома рядом с Восьмой авеню – две небольшие комнаты с компактной мебелью и видом на Двадцать Восьмую, где располагались небольшой театр, прославившийся своими невразумительными авангардными постановками, и магазин мужской галантереи под названием «Мир Рубашек и Носков». Лиз объяснила, что родители пользуются этой квартирой только тогда, когда приезжают в город за покупками или в театр. По всей вероятности, тут уже не один месяц никого не было.
Похороны были назначены на десять утра следующего дня. Я позвонил Арианне и сказал, где я остановился, а она сказала, что закажет машину, которая заберет нас утром и отвезет в Ривердейл. Еды в квартире не было, так что я и Лиз пошли в небольшое кафе поблизости, со столиками, стоящими прямо на тротуаре. Она сказала мне последние новости насчет Джонаса, каковых было не слишком много. Получила от него всего три письма, не слишком длинных. Я так и не понял, чем он там занимался, – он же биолог, или хочет им стать, а не археолог, – хотя и понимал, что это имеет отношение к извлечению окаменевших патогенов из костей ранних гоминид.
– Если в общем, то он весь день сидит на корточках в грязи, смахивая пыль с камней кисточкой, – сказала Лиз.
– Звучит увлекательно.
– О да, для него – точно.
Я понимал, что так оно и есть. Пока мы жили вместе в одной комнате, я понял, что несмотря на его внешний образ человека, наслаждающегося жизнью, Джонас абсолютно серьезно относился к своей учебе, почти на грани одержимости. В основе его страсти к науке лежала идея того, что человеческий организм уникален по сравнению с другими животными на эволюционном уровне. Наши способности рассуждать, общаться при помощи языка и абстрактно мыслить не имеют никаких аналогов в царстве животных. Однако, несмотря на все эти дарования, мы стеснены теми же физическими ограничениями, что и любое другое создание на этой планете. Мы рождаемся, стареем, умираем, и всё это происходит в течение относительно короткого промежутка времени. С точки зрения эволюции, говорил он, это попросту не имеет смысла. Природа жаждет равновесия, однако способности нашего мозга совершенно не соотносятся с коротким жизненным циклом тела, в котором этот мозг пребывает.