Я наблюдал за работой журналистов. Корреспонденты, не стесняясь, снимали всё. Их волновали эмоции. Яркая картинка для телевизора, чтоб обыватель ужаснулся от происходящего. Потревожить его внутренний удобный мирок. Внести в него частичку донецкой реальности. Совесть понемногу замолкала. На её место пришло осознание. Я понял, что нужно снимать. Это свидетельства. Они нужны для будущего. Для правды. Для каждого из нас, кто выжил. Для близких погибших. Каждый снимок может стать гвоздем в гроб убийцы, совершившего этот хаос.
Мысль пролетела молниеносно. Я же был не один. Где Дима? Что с ним? Ведь его могло ранить. Он мог пострадать. После увиденного я мог в ярких красках нарисовать себе, как искорёженное тело моего друга сейчас положили на носилки серые мужчины в комбинезонах и уже бросили в свой «пазик» к остальным телам. Ноги несут меня. Куда только? Бегу. От своих мыслей. Но не могу. Пытаюсь найти в толпе незнакомых мне людей знакомое, а главное невредимое лицо. Почувствовать его пульс. Дотронуться до него и понять, что он жив.
Вернулся к месту, где пережидал обстрел. Там стояла какая-то женщина и рассказывала журналистам, как она здесь пряталась, как дрожал дом и сама земля. Димы здесь уже не было. Не мог простить себе, что я его бросил. Оставил умирать. Пошел фотографировать, вместо того, чтоб позаботиться о своем друге. Совесть вернулась, чтоб добить меня. Прошлые мысли казались такими глупыми. Кому нужны эти фотографии? Зачем они, если реально помочь я не смог? Каким образом картинки спасут людям жизнь? Они не вернут им руки и ноги, оторванные осколками. Не восстановят жилище. Не воскресят умерших.
Нужно собраться. «Черный тюльпан» ещё не уехал. «Хароны» продолжают паковать груз «двести». Мне страшно заглядывать туда, но я вижу уже охладевшие тела. Они лежат друг на друге, будто собранные в коробку игрушки, которыми непослушный ребенок уже наигрался и бросил. Их было так много, что я не рассмотрел среди них ничего. Я боялся увидеть там знакомое лицо. Я просто замер, а потом сел рядом на бордюр. От «пазика» воняло. Трупный запах. Его ни с чем не спутаешь. Говорят, к нему привыкаешь. Ко всему привыкнуть можно. За моей спиной работники «Аппетита» уже забивают разбитую витрину досками ДСП. Из выбитых взрывной волной окон местные жители выглядывают, чтоб увидеть последствия обстрела. Кто-то уже пытается затянуть плёнкой окно. Даже скотч, приклеенный крестом, на стёклах не спас их.
Отчаяние. Единственное, что чувствуешь в данной ситуации. Кажется, что сама надежда умерла во время этого обстрела. Внутри пусто, как будто кто-то выел всё ложкой. Нет ни страха, ни чувства ужаса, ни боли, ни обиды. Ничего. Пустота. И вдруг что-то происходит.
– Денис!
Меня как будто кто-то позвал. Или мне не показалось? Знакомый голос. Я знал его в прошлом. Или я его знаю сейчас? Но внутри стало тепло. Этот голос мог вернуть к жизни. Это был его голос.
– Ты жив! Да, это ты. Прости, что я забыл тебя. Не подумал о тебе.
– Ну а что со мной могло произойти? Мы же вместе сидели за домом.
Мы обнялись. Было чувство, что мы не виделись сотню лет. Даже не так. Мне казалось, что мы были с ним знакомы в прошлой жизни и вот встретились сейчас после смерти живые, здоровые и невредимые. Это лучшее, что я когда-либо испытывал в своей жизни. Я почувствовал, что сердце снова забилось. Внутри меня была жизнь. Надежда вернулась.
Глава 13
Митинг-реквием
Небольшая площадь заполнена незнакомыми людьми. Здесь их было много. Особенно людей с камерами. Даже на Евро-2012 их не было здесь так много. Сейчас они снимали украинских пленных, взятых в освобожденном донецком аэропорту. Александр Захарченко привез на место военного преступления. Разгневанные жители, которые только что помогали сотрудникам ритуальных услуг собирать груз «200», бросились в агонии на украинцев.
Они выглядели плохо. Им дали гражданскую одежду. Убогие. Скорей бомжи, чем бравые воины, отстаивающие суверенность своего государства. Обманутые, они не находили слова оправдания, когда женщина с красным от слез лицом подбежала к одному из них с потрёпанным веником и расспросами.
С меня было достаточно. Это зрелище было ещё одной каплей в переполненной чаше. Сил уже не было терпеть. В гневной толпе я заметил уставшее лицо Димы. Подхожу и будто извиняюсь за свою слабость, прощаюсь с воскресшим другом. Я снова его оставляю. Один на один со своими мыслями. Но мне нужно побыть одному. Совсем скоро я пожалею об этом, потому что худшее ждало впереди.