– Что хоть рассказывать? – недовольно спрашивает боец.
– Мы будем задавать вопросы, а вы максимально распространенно на них отвечать.
– Да всё как есть расскажи и всё, – даёт инструктаж Шум, – не бойся. Лишнего ничего не скажешь. Нам скрывать нечего.
Камера уже зажглась красным огоньком, как вдруг свист мин над головой стал намного громче.
– Как видите, война у нас тяжелая – минометная, – вдруг начал свой рассказ герой нашего будущего сюжета, – для меня эта война, в первую очередь, это защита моего дома и земли, на которой я родился. Я не хочу отсюда уезжать. Но как видите, нам не дают нормально жить. Мы не согласны с этой киевской властью. За это и страдаем.
Фронт снова начал греметь, иллюстрируя слова солдата.
– Сам я из бывшей Донецкой области, Новоазовский район. Домой очень хочется. Устал. Воюю я уже с июня 2014-го.
– Как вы думаете, сколько эта война продлится?
– К сожалению, долго. Мы видим, что здесь происходит. И то, чему мы стали свидетели буквально вчера, говорит о том, что украинская армия будет продолжать войну.
Перед выходом в офисе мы договорились задавать бойцам на передовой один и тот же вопрос: «Что вы можете сказать той стороне, украинской армии?», и первый ответ, который мы услышали, был такой: «Ребята, разворачивайтесь и идите домой. Идите и живите мирно. Мы к вам не лезем. Зачем вы к нам идёте? У вас же тоже есть дом и семьи. Оставайтесь там. Если вы не согласны с этой властью, давайте на нашу стороны, так мы быстрее закончим эту войну».
Взрывы за спиной у военного не смолкали. Это значило, что война продолжается. Сидя в окопе, я чувствовал безопасность. Хоть и относительную. Рядом был Шум, солдаты, которые ежедневно в таких условиях переживали обстрелы и вынуждены отбивать атаки противника.
Вход в блиндаж закрывал ковёр, который не выпускал тепло. Внутри темно. Камера едва может что-то увидеть. В темноте виднеется огонёк буржуйки. Рядом спит овчарка. Собака, просыпаясь, начала рычать, но её быстро успокоили. «Свои», – прорычал военный. Бое вой товарищ продолжил свою службу недалеко от печки.
Минометы продолжали отбивать адский ритм. Серость окружения была лишь визуальной. Внутренние ощущения происходящего были иными. Были яркими и пропитаны жизнью. Сама жизнь была здесь совсем иной. Как никогда раньше она имела значение. То ли близкое присутствие смерти заставляло раскрывать лёгкие и поглощать ещё живыми лёгкими воздух, то ли это мой собственный страх ещё не отпускал и заставлял биться сердце сильнее, перегоняя адреналин в крови.
Перед нами раскинулась школа. Больная и израненная. На ней не было живого места. Как больной в хосписе она доживала последние свои деньки. Так мне казалось, когда я остановился у входа в учебное заведение. Дворик перед школой был утыкан «бычками» от «Градов». Украинская артиллерия прицельно била именно сюда. Если бы у нас был коптер, то мы могли бы снять сверху артиллерийскую пепельницу.
Сквозь разбитые окна я увидел разукрашенные стены. На них были какие-то сюжеты из сказок, гномики и пеньки, старенький деревянный домик и яркое солнышко. Пестрые краски выбивались из апокалиптической реальности. Подобная картинка заставляла прочувствовать контраст. Он в который раз посетил меня и заставил о себе думать.
У входа лежал детский барабан. На стене – остановившиеся часы. По разбитым окнам, партам, сложенным у одного из кабинетов, которые теперь служили своего рода ловушкой для осколков, стенам и остаткам ремонта, можно было судить, что здание школы до войны было элитным. Логично, ведь когда-то в Спартаке жили богатые представители донецкого общества. Не Рублёвка, но очень убедительная пародия.
Тёмные коридоры. Свет сюда едва попадал. Кабинеты были закрыты и не пропускали солнечный свет. Слабый свет пропускало разбитое окно в конце коридора. На подоконнике покрытые льдом лежали прикованные осколки окна и гильзы. Только сейчас я обратил внимание, что пол был покрыт льдом.
– Давайте поднимемся выше. Там есть актовый зал, сожженная библиотека. Зачем они били сюда? Я не понимаю, – стал вслух рассуждать Шум. Военные часто любили говорить о своих мыслях в присутствии журналистов. Между собой они держались по-мужски: разговоры только по делу.