Пока я пытался бороться со своими эмоциями, на Спартаке шел бой. Артиллерийский удар, который мы ощутили на себе, оказался артподготовкой. Ночью украинские военные вновь попытались взять населённый пункт, но снова атака не дала никаких результатов.
Я написал одну заметку и выложил её вместе с фотографиями. Снимки оказались настолько впечатляющими, что я их стал встречать на разных ресурсах. Их копировали и распространяли. Но похвалу от коллег я получил не за это. На утро следующего дня я написал заметку, в которой описал свои ощущения. Эмоции, которые острыми иглами впивались в кожу, сковывали конечности и занимали все пространство вокруг. Текст получил название «Постэмоциональный синдром».
Несколько дней мне дали отдохнуть. Меня не трогали и дали побыть наедине со своими мыслями и прийти в себя. Несколько дней меня никто не трогал. Мне дали отдохнуть и прийти в себя. Задания продолжали поступать, и я был как никогда рад их выполнять. Создание постов по чужим материалам достаточно нудное занятие, но сейчас мне не хотелось отказывать от него. В сети всё чаще поступали сообщения с фронта, и там творился ад. Я писал об этом с новой силой. После увиденного я имел моральное право писать об этом, и я верил самому себе в этих постах. Искренность. Её часто не хватает. Поэтому не все материалы принимаются людьми. Они чувствуют подвох и не верят. Врать не хотелось. И в первую очередь самому себе. Испытание фронтом было тяжелым, но безумно важным. Теперь я мог правдиво писать о войне. Не просто о жизни во время войны, а о том, что происходит там, куда украинские журналисты не отправлялись, откуда бегут все нормальные люди и туда тянет всех, для кого жизнь намного важнее, чем просто поглощение товаров из рекламы.
Копошась в информационном пространстве, я наблюдал за тем, как украинская сторона пыталась демонизировать Донбасс. Это особенно заметно в горячие фазы. Информационная машина лжи включалась, когда украинские войска шли в наступление. Ещё сильнее маховик фальши раскручивался, когда нужно было оправдать жертвы среди мирных жителей Донецка. То, что сейчас называется журналистикой на Украине, делало всё, чтоб простому украинцу не было жалко тех людей, что сгорали от праведного огня украинской нации. Мы стали той самой жертвой, которую украинская нация «платит» за своё появление. Примерно так обывателю Украины рассказывали политологи, эксперты, историки, профессора, журналисты. Все. И в это верили. Всё больше роликов появлялось, где школьники прыгали под националистические кричалки. Но этим всё не заканчивалось. Появлялись детские отряды. Националисты из «Азова» не страшились выкладывать видео, где они тренируют маленьких детей обращаться со смертельным оружием. Не игрушечным. Детки выросли. Это было понятно, когда в сети появился ролик, где малышка с ножом больше её самой на фоне националистического флага кричала, что будет резать русню.
Кроме сёрфинга по сетям, я помогал с разбором отснятого материала со Спартака для монтажа ролика. Помощью это было тяжело назвать, потому что я понимал в монтаже столько же, сколько бабушка в трамвае в вождении. Оказывается, я достаточно налажал, когда не нажал на кнопку во время нашей инспекции в актовом зале школы. Мы потеряли достаточно важные кадры, но кроме этого было что показать, и мы готовили видео для нашего документального сериала.
Дни были такими же мрачными. Туман обволакивал здания и проглатывал их, как дети мороженое. С каждым днём он становился гуще. Серость сплошная. Так я думал, сидя в офисе рядом с Игорем. Мы продолжали отбирать материалы, когда в кабинет вошел Дима с телефоном в руке. Он всегда был с ним не разлучен. Ему часто звонили и сообщали новости с фронта. Глядя на него, я подумал, что это один из тех звонков. Определённо речь шла о боевой обстановке в городе. Обстрелы, жертвы, разрушения. Должно быть, это была окраина донецкого аэропорта, но что-то было не так, и это было видно по его лицу.