Когда это всё планировал, думал: мы посидим, будем дискутировать, я ради смеха попытаюсь его перетянуть на свою сторону, чтобы он, например, за русских играл против англичан. Я, когда надо, умею быть убедительным. Но сейчас ничего этого не хотелось. Как и не хотелось никаких издевательств. Ощущалась просто усталость и желание поскорее всё это закончить. Понимал ли он сейчас, что его ждёт? Явно что-то чувствовал, вон как в угол забился. Надо сделать всё быстро, насколько это возможно.
Наша процессия начала притормаживать, и Ленин, как черепаха, высунул голову из своего чёрного панциря, пытаясь разглядеть, что происходит.
Место мы выбрали в самой глуши. Чтобы ничего не было ни слышно, ни видно. Сейчас не было дач и коттеджных посёлков, найти такое место было нетрудно. Боцману тоже пришлось потрудиться, устраивая всё как надо.
Все выбрались. Ленин непонимающе осматривал место своей казни.
В небольшой низине был вкопан столб. Сверху на столбе была глубоко вырезана лучезарная дельта с глазом и лучами. Боцман делал по моему рисунку. На столбе было что-то типа ступеньки и повыше крюк. А перед столбом аккуратно сложенные домиком напиленные брёвна, доски и ветки, укрытые брезентом. Боцман, не тратя времени, подошёл и сдёрнул свой саван.
— Что это? — осипшим голосом спросил мгновенно побелевший Ленин.
— Это, дорогой мой Владимир Ильич, называется аутодафе. Вы человек образованный, должны были слышать об этом.
Ленин попятился, но наткнулся спиной на Малыша. Тот резко сдёрнул пальто, схватил его за руки и поволок к месту казни. К нему присоединился Боцман. Чтобы тот не сильно брыкался, пробил ему под дых. Достаточно сноровисто они завели ему руки за спину, вокруг запястий намотали цепь и закрепили замками, а уже эту цепь зацепили с другой стороны бревна за крюк. Ленин остался как бы подвешенным за крюк, но не до конца — ноги его стояли на специальной ступеньке. Зачем дополнительно мучить человека? Получился своеобразный жест гуманизма. А история с крюком нужна была для того, чтобы он там и остался, чтобы его нашли в таком состоянии. Макушка столба тоже не прогорит, и всё будет указывать на какой-то масонский ритуал. Жертвоприношение.
Боцман в этот момент обильно поливал брёвна керосином. Жестом я отогнал своих напарников подальше, а сам поджёг одну из бумаг и бросил ему под ноги. Я должен был сделать это сам.
По современным исследованиям считается, что раньше инквизиция людей не сжигала, а использовала куклы. Якобы от сожжения людей стояла невообразимая вонь. На самом деле это не так. Воняет кожа, если её медленно жечь или палить. На войне на Украине сожжение пленных с обеих сторон было достаточно распространено. Там люди делали всё, на что фантазии хватало, все были озлоблены невероятно. Хотя чаще мы, конечно, находили сожжёнными наших, русских солдат. Их приматывали колючей проволокой, часто раненых, обливали бензином, слитым с техники, и сжигали.
Так вот, в случае же такого сожжения, как тут, никакой вони нет. Всё уходит вверх, и кожа обгорает практически мгновенно. Последнее, что я увидел, — это выпученные безумные глаза Ленина, перед тем как пламя охватило его. Он даже кричал недолго. Я отошёл подальше, щурясь от невыносимого жара.
Стоял и пытался что-то увидеть, может, какого-то демона, выходящего наружу из разрушенной оболочки, которая служила ему пристанищем. Если бы я был религиозным человеком, скорее всего я бы верил, что он аватар какого-то демона, пришедший на землю для разрушения и несущий смерть. Но умом я понимал, что это просто очень неудачное стечение обстоятельств.
Во время ритуалов и казней те, кто их проводят, якобы собирают гавах — энергию, которую выделяет человек, умирающий в муках. Я тоже пытался что-то собрать, но ничего не выходило. Хотелось побыстрее покончить с этим и убраться отсюда. Видимо, я ещё не совсем конченый человек, раз не наслаждаюсь всем этим.
Ленин уже затих, не шевелился. Досматривать до конца я не хотел. Обернулся на опричников. Малыш был злой и думал о чём-то своём. А Боцман смотрел на всё это широко открытыми глазами. Пребывая в каком-то экстазе.
Я махнул рукой, мол, сворачиваемся. Очень хотелось уехать отсюда побыстрее.
Дома я в первую очередь скинул провонявшую дымом и гарью одежду — всё, вплоть до исподнего, пропиталось запахом дыма и гари так, что ткань казалась маслянистой на ощупь. Швырнул всё в угол, решив завтра сжечь или выбросить. Хотелось смыть с себя всё это — не только грязь и копоть, но и ощущения о произошедшем.