— А что, по-вашему, хорошее началось после?
— Ну… хотя бы символизм. Брюсов, Мережковский… Вы читали их? Или всё это для вас «гнилое декадентство»?
— Не читал, но осуждаю.
Тут надо было видеть лицо Мари, на нём сменилось сразу несколько эмоций: гнев, разочарование и даже отвращение. После паузы я добавил:
— Шучу, — и заулыбался. — Да, Мережковский очень хорош, вы с ним знакомы?
— Ах, если бы.
— А что вам мешает?
— Где я, а где Мережковский?
— Хотите, познакомлю? — я с хитринкой посмотрел на неё.
Снова букет эмоций на лице, она вся вспыхнула.
— Вы знакомы с Мережковским?
— Возможно… — я покачал головой, как бы уходя от ответа.
— Как говорил Даниил, вы занимаетесь с ними стрельбой и всяким таким. Я тоже хочу учиться стрелять! Научите меня?
— Это Даня вас надоумил? — я повернулся к нему и строго посмотрел, тот только быстро-быстро отрицательно покачал головой, выставляя руки вперёд.
— Нет, это я сама. Считаю, каждая современная девушка должна уметь стрелять!
Все разговоры умолкли, молодёжь внимательно прислушивалась к нашей беседе.
— И в кого же вы собрались стрелять, позвольте узнать?
— Во всех замшелых ретроградов!
— В таком случае боюсь, не смогу вам помочь, ретрограды тоже нужны.
— Это чем же?
— Мудростью и опытом. Кто в молодости не был радикалом — у того нет сердца, кто в зрелости не стал консерватором — у того нет ума.
Мари, наклоняя голову, чуть усмехнувшись:
— Это очень остроумно. Интересно… А что насчёт живописи? Серов, Врубель? Или, может, вы любите что-то совсем эпатажное, вроде Тулуз-Лотрека?
— Всё это замечательные художники, уверен, в будущем будут считаться великими.
Мари наклоняется чуть ближе, почти шёпотом:
— Значит, вы допускаете, что искусство должно шокировать?
— Искусство должно вызывать чувства. А вот чем именно — это уже вопрос вкуса.
Мари откинулась на спинку стула, взгляд заскользил по залу и возвращается ко мне:
— Мне нравится, что вы не теряетесь. Обычно мужчины моего возраста либо начинают спорить, либо бегут.
— Бегут?
Мари с иронией:
— Конечно. Им страшно и неуютно, что женщина может знать больше. Вы знаете, Андрей Алексеевич, я иногда думаю, что Петербург задыхается. Здесь так много золота и мрамора… и так мало воздуха.
— Воздуха? Или свободы?
Мари смотрит в глаза, чуть приподнимая бровь:
— А разве это не одно и то же?
— Свободу люди понимают по-разному. Одним она нужна, чтобы творить, другим — чтобы разрушать.
— А если разрушить нужно, чтобы построить новое? Знаете, у нас в кружке часто спорят об этом. Есть один… филолог. Учит французский, но мечтает о революции. Цитирует Верлена и Бакунина в одном дыхании.
— Интересное сочетание. Хотя обычно такие больше любят болтать, чем делать.
Мари, улыбаясь, но чуть холодно:
— А вы, значит, из тех, кто делает?
— Я из тех, кто не любит лишних слов.
Мари замолкает на секунду, будто приценивается, потом меняет тон на почти игривый:
— А искусство? Оно ведь тоже разрушает привычное. Даже Дягилев, он сейчас готовит свою первую выставку картин… Вы видели у него Сомова? Там ведь всё построено на том, чтобы зритель чуть-чуть покраснел.
— Да, я слышал о нём, большой человек. Но краснеть — не худший удел. Хуже, когда ничего не чувствуешь.
Мари наклоняется, почти шёпотом, в голосе вызов:
— А вы бы рискнули показать публике что-то, за что могли бы наказать или запретить?
Я посмотрел ей прямо в глаза:
— Париж стоит мессы, — улыбнулся я. — Разумеется, искусство должно шокировать, волновать, провоцировать. Для художника скандал — лучшая реклама.
Мари откидывается, чуть смеётся:
— Неожиданно. Вы слышали, как этот несносный жандарм фон Валь запретил к показу картину Николая Ге «Распятие»? Это было просто ужасно. Такое ханжество и невежество.
— Я ему передам.
— Кому? — когда она удивлялась, её лицо становилось ещё красивее.
— Фон Валю.
Удивление Мари стало ещё больше.
— Вы о себе явно что-то не договариваете.
— Я завтра с ним встречусь на пресс-конференции, посвящённой открытию новых лекарств, так ему и передам, что вот Мария Вербицкая считает его невежей, ханжой и самодуром. Или лучше сами приходите и выскажите ему всё, что о нём думаете.
На секунду Маша смешалась, видно было, как внутри неё боролись разные чувства: удивление, страх, недоверие и желание. После слов, что я знаю фон Валя, вообще вся компания замолкла. Ведь это означало, что я на связи с жандармами, причём с самыми высокопоставленными. В итоге, видимо, любопытство перевесило: