Поэтому нужно прежде всего ничего не бояться, развивать свою внутреннюю свободу, волю, решимость действовать и жить. Хочу ли я спрятаться и прожить тихо и мирно? Нет, я и там так жить не мог. А тут чувствую себя словно подростком, стоящим на краю крыши и смотрящим на город, ещё не знающим, какое будущее меня ждёт, и представляющим себя взрослым, занимающимся чем-то таким, от чего захватывает дух и хочется жить.
Умение сохранить в себе вот этого ребёнка, подростка с жаждой жизни и приключений, очень важно. Без него превращаешься в усталого старика с погасшими глазами, который не живёт, а доживает. Даже термин такой придумали — возраст дожития.
Ещё чувствую себя подозрительно хорошо, почти ничего не болит. Война здоровья не прибавляет: летит всё — зубы, колени, спина, желудок, кишки, появляется геморрой, у нас это называли «отрастить хвост». Там год за пять идёт. Видимо, это перемещение что-то изменило во мне, даже глаза другими стали. А глаза — это отражение души, так вроде говорят.
Ещё думал про это место — питерскую клоаку, Вяземскую лавру. Место стратегическое и перспективное. Вяземская… Что-то слышал про Вяземских — вроде писатель такой был, с Пушкиным связанный. Надо конкретно выяснить, кто владеет таким вертепом. С подобными вопросами, наверное, лучше к шефу обратиться, или не стоит? Впрочем, владельцы сами делами не занимаются — там всем заправляют управляющие. Вот на них и надо выходить. Но один не потяну, нужны помощники. Ладно, обдумаю всё завтра. Так постепенно, несмотря на храп соседей, заснул.
Утром при всём желании не проспишь — все встают, умываются, расходятся по своим делам. Даже хорошо, что меня сюда выдернуло из полевых условий, а не из домашнего уюта.
Пришёл на работу пораньше. Построение, развод, нарезка задач — обычная рутина. Перед выходом на участок меня вызвал начальник.
Иван Григорьевич Савельев
— Ну как, обжился?
— Да всё хорошо, Иван Григорьевич. Казармы приличные, чисто, и люди приятные.
— А чего тебя вчера в Вяземскую лавру понесло? Или не знаешь, что это за место?
— Так я новенький тут, делал обход, вот и решил заглянуть.
На это шеф только покачал головой, типа видал дураков, но таких…
— Заглянуть он решил… Повезло тебе, парень. Там люди пропадают — место гиблое совершенно. Мы только когда облавы проводим, туда заходим, да и то в оцеплении стоим обычно.
— А скажите, Иван Григорьевич, кто этим безобразием владеет?
— Известно кто — семья Вяземских. А что, хочешь в суд подать за ущерб?
Шеф был так доволен собственной шуткой, что расхохотался. Я тоже поддержал его, улыбаясь.
— А они где — тут, в Петербурге?
— Да держи карман шире! Пропивают небось денежки по заграницам.
— А управляющий там кто?
Шеф посерьёзнел, внимательно на меня посмотрел.
— А тебе зачем?
— Да хочу понять, как эта колыбель разврата устроена.
— Колыбель разврата! Ишь как завернул! Хорош! Надо будет запомнить.
Помолчал, почесал бороду.
— Есть там Мухин, Фёдор Егорович. Мухой ещё кличут. Скотина, каких свет не видывал — злой, наглый и жадный. Думаю, он втёрся к Вяземским в доверие. Сколько им передаёт — бог знает, но себе явно берёт немало. Со всяким криминалом на короткой ноге, в общем, скользкий тип. Если думаешь его прижучить — зря.
Тут Савельев перешёл на шёпот и наклонился поближе:
— Платит кому надо. Так что и думать об этом забудь.
— Кроила.
— Точно! Вот же пропасть! Как верно сказал. Ткнул он в меня пальцем.
— Думаю, раз место существует, то с него многие кормятся.
Савельев только руками развёл — мол, дело понятное.
Попрощавшись с шефом, вышел на улицу. Светило солнце, было тепло и приятно. Хорошо, что летом сюда попал — чтобы зимой в Петербурге жить, надо закалку иметь. Встретился с Иваном, сказал, что нужно в больницу зайти, договорились потом на Сенной пересечься.
В больнице всё было по-прежнему: чисто, бедно, пахло лекарствами и карболкой. По пути зашёл в лавку, прикупил вкусностей для Лены.
— Ну что вы, не стоило! — засмущалась она, хотя видно было, как рада.
Лицо разрумянилось, глаза заблестели.
— Только вы доктору гостинцы не показывайте, а то заревнует и поколотит меня — опять к вам в больницу попаду.