Иван снял фуражку и почесал голову.
— Что правда, то правда…
Уже на подходе к лавре чувствовался запах — местечко, конечно, мама дорогая. Постепенно собирал информацию об этом месте, общался с людьми.
Бизнес, который вёлся на Сенной площади, назвать цивилизованным было трудно. Продукты здесь отгружали покупателям прямо с возов. Телеги могли не вывозиться с площади неделями до полной распродажи товара. А территория фактически не убиралась, распространяя по окрестностям аромат от перегнивших овощей и фруктов. При этом Сенная стала местом притяжения бедноты, о которой современник говорил, что она «с лёгкостью могла достать копейку». Поэтому приличная публика из доходных домов Вяземского очень быстро съехала. Однако князь в доходах не потерял, поскольку его недвижимость оказалась востребована предприимчивыми теневыми дельцами Сенного рынка. Они стали брать в аренду эти помещения, где устанавливали многоярусные нары, делили пространство «на углы», а затем сдавали их бедноте всего за 20 копеек в месяц. При этом главный свой бизнес эти дельцы делали не на субаренде, а на торговле спиртным в ночное время, ростовщичестве, скупке краденого и проституции.
В результате уже довольно скоро в 13 доходных домах Вяземского разместилось до 10 тысяч представителей петербургской бедноты. Этот уголок города превратился фактически в мини-государство со своими законами, лидерами и собственной моралью. Он-то и получил название «Вяземская лавра», соединив в этом топониме фамилию владельца и ироничный намёк на то, что нравы в нём были отнюдь не монастырские.
Вяземская лавра — простые люди её также называли Вяземка — являлась не только местом проживания представителей социального дна, но и ключевым центром петербургского люмпен-бизнеса в прямом смысле этого слова. В одном из её корпусов, Корзиночном флигеле, изготавливались корзины едва ли не для половины Петербурга. По соседству размещались артель факельщиков, обеспечивающая сопровождение траурных процессий, и артель нищих, имевшая строгую иерархию с чётким распределением зон трудовой деятельности её членов. Рядом, в Тряпичном флигеле, велась сортировка тряпья и хлама, собираемых на задних дворах домов по всему Петербургу. Лучшие находки из числа не сильно заношенных предметов гардероба здесь же стирались, штопались, сушились и поступали в продажу как новые.
— Пироги будешь?
— С ливером?
Иван хохотнул:
— Бери, не пожалеешь.
Я подозрительно посмотрел на него, но есть хотелось. Взяли по несколько разных пирожков, кваса, отдававшего кислятиной, и сели на грязные лавки под навесом в тени. После того как утолил первый голод, спросил:
— А чем это так воняет?
Иван посмотрел на меня, отхлебнул кваса и начал свой рассказ:
— Вон там, за «Козлом», находится небольшое отгороженное пространство в виде отдельного дворика, где помещалось гусачное заведение.
— Подожди, что ещё за «Козёл»?
— Пустая хата, где дворники да прочий управный люд дубьём нерадивых уму-разуму учат.
— Да уж, весело у вас тут. Ладно, продолжай — что за заведения такие?
— Гусачных заведений в Вяземской лавре было два, теперь же осталось только одно, на противоположном конце, у Сенной площади. Но знаешь ли ты, что такое гусачное заведение? Ты, конечно, видел здесь те грязноватые лотки, на которых продаются печёнки, рубцы да студень и тому подобные закуски. Всё это приготовляется в гусачных заведениях. Но как приготовляется!
Если бы ты смог вынести эту убийственную вонь и зашёл в огороженный дворик, весь в прогнивших досках, пропитанных кровью, то первым делом увидел бы несколько огромных чанов. Один из них наполнен кровью, другие — бычачьими внутренностями, из третьих торчат бычачьи головы, в четвёртых — груда ног и хвостов. Несколько работников в перепачканной и заскорузлой одежде трудятся над этими чанами, сортируют внутренности, рубят топорами головы и кости и таскают всё это в стряпную. Тут же на железных крюках, вбитых в кирпичную стену, висят несколько бычачьих туш, с которых стекает кровь в одно общее корыто.
В настоящее время, когда одно из этих заведений уничтожено по причине крайнего неряшества, на промозглой стене его видна ещё, по прошествии трёх лет, всё та же кровь, столь въевшаяся в кирпич и так крепко запёкшаяся, что её не смыли ни снега, ни дожди петербургские, ни людские усилия. На дощатой настилке дворика стоят огромные лужи крови и валяются ненужные внутренности, рядом с которыми тут же на навозе лежат и пригодные в виде языков, гусаков, хвостов и прочего.
Несколько голодных, полуодичалых собак, словно шакалы, понуро лакомятся непригодной в дело пищей, тычут заалевшие морды в кровавые лужи, лакают оттуда языком и ведут войну с кошками, являющимися с той же целью. А по ночам, откуда ни возьмись и неизвестно с какой целью, наползает сюда целое воинство крыс, в изобилии плодящихся по окрестностям. Летом, особенно в знойные дни, тут кишат мириады больших зелёных и серо-жёлтых мух, так что в воздухе стоит такое жужжание, словно бы сюда слетелось множество пчелиных роёв.