— Кто ещё с вами?
— Все наши здесь!
— Кто из полицейских в курсе о вас и Лорде?
Тот назвал фамилии. Я оглянулся на Ивана — тот злобно смотрел, уже пришёл в себя.
Вонь, стоявшая в комнате, раздражала до невозможности. Ко всему этому букету добавился запах дерьма — кто-то не выдержал. А я начал глубоко и быстро дышать, накручивая и заводя себя. Убрал револьвер в кобуру, вынул саблю и начал орать:
— Вы чё, суки поганые?! Твари помойные! Вообще берега попутали?!
И начал со всей силы рубить саблей того, кого допрашивал последним. Обращаться с саблей я не умел и действовал ею как дубиной, нанося страшные рубленые раны, но тот не умирал и даже не кричал — хотя кляпа у него не было, он только захватывал ртом воздух и как-то выгибался весь. Потом рубанул, видимо, по тазовой кости, и сабля развалилась. Я со злостью швырнул остатки рукоятки на пол, взял обломок клинка и воткнул его в мужика. Удивительно, но тот до сих пор был жив. Достал пистолет и начал наводить его на всех подряд. Тут уже даже Иван и Малыш пригнулись и старались не смотреть на меня.
Я подошёл к Шелесту и приставил револьвер к виску. Тот, надо отдать ему должное, держался достойно. Был бледный, с испариной на лбу, но не дёргался, не пытался отползти или мычать что-то. Только сейчас его рассмотрел — он оказался удивительно похож на знаменитого Александра Солоника времён, когда тот был бородатый и волосатый. Прямо удивительно схожий типаж: невысокого роста, среднего телосложения. Отделали его знатно, но ничего — жить будет. Тут же рядом лежали избитые трое из его банды — собственно, вся верхушка. Как позже узнал, звали их Гриня, Наум и Панкрат.
— Нож, — обратился к Малышу.
Шелест только прикрыл глаза. Но у меня, естественно, были другие намерения. Я молча перерезал верёвки на руках и ногах, передал нож Малышу, чтобы тот освободил остальных своих.
— Докончите дело.
Разобрав ножи, вся компания посмотрела на меня, затем принялась методично, переходя от одного к другому, бить ножами под рёбра. Старались заходить с головы, чтобы с правой руки удобнее было. Некоторые умирали быстро, некоторые нет — нож вообще непредсказуемая штука. Был один, которого всего истыкали, а он продолжал шевелиться. Тогда Малой просто саданул ему дубиной по голове. Но гарантии, что он точно мёртв, я бы не дал — живучий гад.
Фома лично прикончил Скобаря — тот, несмотря на страшные травмы, был ещё жив. Как и мой пациент. Я выдернул обломок сабли из него и протёр тряпкой. Кивнул Володе, и тот тоже отработал его своей битой.
Теперь, пока впечатления сильны, нужно закончить начатое. Вся их ватага сбилась вместе, стояли и молча смотрели на меня, ждали, что будет дальше. Я уже совершенно спокойно обратился к Шелесту:
— Фома, подойди.
Несмотря на то что они сейчас были вооружены, я их не опасался.
— Остальные, оботрите и отложите ножи на стол.
Когда Фома подошёл, вытащил из кучи один из ножей. Они все расступились, когда я подошёл за ножом — выбрал самый красивый, с наборной рукояткой.
— Встань на одно колено.
Тот недоумённо заозирался. Я молча смотрел ему в глаза.
— Целуй нож.
Тот неохотя пододвинулся и коснулся сжатыми губами лезвия.
— Встань, Фома. С этого момента Фома Шелест — старший в Санкт-Петербурге и во всей России над ворами и жуликами. Он законник, коронованный вор, то есть тот, кто толкует воровской закон. Вы сейчас по одному подойдёте и принесёте ему воровскую присягу.
Вся сцена смотрелась немного театрально и страшно — собственно, чего и добивался. Вся наша жизнь, если вдуматься, строится на ритуалах и традициях. Это такие якоря, которые структурируют нашу жизнь, дают ей систему отчёта и начальную точку. Они запоминаются, и человек старается их транслировать, повторять — так появляются традиции и общества, основанные на традиции. Но всё начинается с ритуала, пусть в большинстве случаев и незначительного. Это не имеет значения — важны лишь регулярно повторяющиеся действия, несущие за собой какой-то смысл. На этом основываются все религии и тайные общества, хотя это по сути одно и то же.
Или взять тот же воровской ход, движение. Это для тех, кто понимает, самая настоящая религия. У них есть свои святые, мученики, которые не ломаются под угрозой смерти за идею, идут до конца, погибают. Впоследствии, как, например, Вася Бриллиант, становятся мучениками, святыми в воровском мире.
Я же сейчас короновал Шелеста, но по иной традиции — целовали нож в ГУЛАГе во время «сучьей войны», когда люди делились на отрицалово, которые не принимали вообще государственную власть, не работали и не брали в руки оружие, и на тех, кто уходил на фронт добровольцем, сотрудничал с администрацией. У каждого была своя правда. За те годы, что шла эта война в лагерях, на пересылках, в тюрьмах, погибли десятки тысяч человек — это были настоящие боевые действия. Конец этому положили воры на сходке в Питере.