Мне бы радоваться успеху моей группы, беспрекословно и чётко выполнившей сложный приказ. Но была только чёрная пустота — как будто предвестник будущих проблем.
У Марии Владимировны осталось трое маленьких детей. После её смерти её муж Леонид Дмитриевич Вяземский не отдал на воспитание в Пажеский корпус, откуда обычно выходили офицеры, вся жизнь которых ориентировалась на военную карьеру, балы, товарищеские пирушки и другие развлечения. Все три сына окончили одну из лучших в Петербурге гимназий — № 3, а затем гуманитарные факультеты Санкт-Петербургского университета. Военную службу Борис и Владимир проходили в лучших гвардейских полках, где были аттестованы офицерами. Борис и Дмитрий поступили на гражданскую службу.
И как чуяло сердце — проблемы не заставили себя ждать. Вечером, сидя на первом этаже моего флигеля, где располагались наши конторы, мы обсуждали прошедшую акцию — как прошло, какие ошибки были допущены, что нужно исправить в будущем. Также ребята получили по пухлому конверту ассигнаций.
Нам крайне не хватало помещений для занятий. Ютились по углам. Но даже так я умудрялся их учить — в первую очередь финансовой грамотности. Даже сделали специальные ячейки прямо у нас в здании, где они могли хранить деньги. За обсуждением денежных вопросов меня и нашёл Наум — заместитель Фомы.
Наум — спокойный, высокий, сероглазый молодой мужик примерно под тридцать. Хотя реально думаю ему лет двадцать семь-двадцать восемь, но сейчас, в этом времени, многие выглядят старше своих лет.
— Старшой, разговор есть.
— Ладно, братва, завершили на сегодня. Надеюсь, про то что деньгами не сорить, все всё поняли?
Все вразнобой заголосили — мол, всё ясно, понятно. Ну, это хорошо, что понятно — что бывает с непонятливыми, они хорошо знают. Нет ничего глупее, чем попасться на том, что вчерашний нищий начинает сорить деньгами при первом крупном хапке — так дураков и ловят. Да, на этом вся воровская романтика построена — украл, выпил, в тюрьму. Вот и учу их, чтобы такого не происходило. В тюрьме нам сидеть некогда — других дел невпроворот.
— Садись, Наум, рассказывай, что на этот раз.
— Фома пропал.
Я протёр рукой лицо, посмотрел снизу вверх на стоящего и немного мнущегося Наума.
— Хули мнёшься? Рассказывай, давай!
— Ну, это… вообщем, не так давно с каторги откинулся Кахан со своими — ну, вернее, Фома ему помог. Поселили его тут, в карантине, как ты говоришь. Кахан — вор старый, авторитетный. Пошли у них конфликты — тот ни в какую наши порядки принимать не хотел, начал воду мутить да людишек наших стращать, особенно тех, кто недавно с каторги вернулся или беглых, которые у нас прячутся.
Я что-то краем уха слышал про это — чёрт, как всё не вовремя.
— Так и что Фома? Почему меня сразу в курс не поставили?
— Он сам хотел решить — его же ответственность. Тебя решили пока не подключать.
— Понятно. Ну и чем дело кончилось?
— Да ничего ещё не кончилось — сейчас мои гонцы прибежали, говорят кипешь в городе: Кахан фельдъегерей хлопнул, которые бумаги и ассигнации перевозили.
Наум замолчал, а я закрыл лицо руками. Не было печали — так черти накачали.
— Где Фома?
— Неизвестно — думаю, что со своими следит за ним, чтобы накрыть потом всех разом. Либо… они его в заложники взяли, чтобы выпытать, где общак.
Я почесал подбородок, встал и начал расхаживать по комнате.
— Так, Наум, поднимай всех — полная боевая готовность. Пришли ко мне гонцов наших… — в этот момент в дверь кубарем ввалился задыхающийся мальчишка.
— Отставить всем. Дыши, давай, скороход — вдох-выдох, вдох-выдох. Ну? Очухался? Докладывай.
— Там… это… Фому взяли и пацанов его. Вас требуют.
— Ты вот что, малой — иди и свисни всех гончих сюда, кто в лавре есть.
Мальчишка выбежал, и я услышал три коротких свиста. У них своя система паролей и отзывов. Как я их про себя называл — ведьмина служба доставки. Через пару минут в дверь ввалилось человек шесть пацанов лет двенадцати. А я сел писать записки — Наум стоял рядом и ждал.