Это как монетку бросить на погоду и удачу. Мой «комплимент» представляет собой «чух-чух» феодосийской электрички на полустанке в степи.
— Эх! Одержимолодость! — смеется Остановочная Бабушка и заливается ностальгическим румянцем.
Совсем недавно Иль пела существительные из наполовину разгаданного кроссворда и такие немелодичные верлибровые диагонали судоку. Меня в них не было, и то хорошо: я бы все равно не хотел оказаться казенными нулями из заводских накладных или бесстыже-ширпотребными счастливыми семерками из игрового автомата.
Сегодня Иль поет-нанизывает наречия:
— Ближе. Теплей. Горячо!
Иль замирает и кладет гитару:
— Да. Почти. Возможно.
Пока плохо уловимо.
«Столярка-эпистолярка», «Ювелирная пекарня», «Скорогоп для Зодиаков на следующую неделю» — череда вывесок. Типичная провинция.
Я пройду здесь еще раз вечером. Когда никого вокруг не будет, с той вывески сниму пару букв, а с этой — целый слог. Потом мы — я и Иль — в очередной раз попробуем собрать из них имя для меня.
Вдруг наконец-то получится.
И я смогу прийти домой и лечь в свою постель вместо нелепой куклы.
Мне снилось.
Не существительное, не наречие. Не глагол. Может, частица? Предлог?
Междометие. Союз.
Мне снилось: я — Иль.
Говорун
он же
Etwas Noch Ракушка
— Я нашел на крыше ракушку. Раньше здесь было море…
— Брось. Ее принесли вороны. Смотри — повсюду кости, камни, блестящие железяки. Все эти черные птицы.
— Не говори ерунды! Здесь было море. Разве ты не чувствуешь? Оно было здесь еще прошлой ночью, пока мы спали. Большое, пенное, бескрайнее. Осенний ветер гнал волны на запад. Светила играли лучами в толще вод, сквозь которую лениво плыли киты и касатки. Морские звезды водили хоровод вокруг телевизионных антенн, косяки мелких рыб шныряли по переулкам, акула лакомилась аквалангистом возле Павелецкого вокзала, морские коньки пробирались из продуктового в банк. Теперь все ушло — остались только камни, кости и эта ракушка.
— Эк тебя понесло!
— Ты не веришь, а зря. Тут было море. Нидерландские галеоны бороздили его волны, надувая паруса, и моряки наказывали провинившихся, привязывая к фалу и швыряя в волны. Испанские эскадры везли золото ацтеков, а британские корсары сбивали им книппелями паруса и брали по одному на абордаж отстающих. Дельфины позволяли хвататься за свои плавники и везли людей на Воробьевы горы к вышке, где можно было отдышаться и выпить рому. Сундуки с сокровищами шли ко дну вместе с тонущими судами и оседали на проспектах и бульварах. К утру ничего не осталось, асфальт всосал в себя трупы и обломки, кровь и слезы мертвецов ушли в ливневые стоки, и их не найти. Но послушай! Мы просто все проспали! Вот доказательства! Я расщеплю палку, вставлю туда эту ракушку, замотаю жилами — и буду ей есть, чтобы помнить о море!
— Море…
— Послушай! Оно было здесь и еще вернется. Мы все проспали! Никогда не знаешь, когда оно придет в следующий раз. Но если спать днем, а ночью ждать на крыше, то можно дождаться! Смотри! Мы будем ходить под парусом в лодке из пластиковых бутылок! Мы будем умываться соленой водой, нырять, чтобы коснуться старых жестяных крыш; мы поплывем к кремлевским звездам и нацарапаем на них наши имена, мы будем пить чай из термоса на башнях министерства иностранных дел. А утром, когда вода спадет, мы отправимся домой на первых собаках и никому ничего не расскажем. Как тебе?
— Эх…
— Да пошел ты! В тебе фантазии ни грамма, даже на самое маленькое чудо нет… Ладно. Пошли, что ли?
— А ложку все-таки сделай.
Catherine de Froid
она же
Екатерина Морозова Я сюда еще вернусь
Снится мне сон: стою я где-то в столице, на остановке меж двух промзон, а мимо то и дело шныряют автобусы, маршрутки и трамваи. И то ли все не в ту сторону, то ли Интернет никак не расскажет, на чем же мне ехать, то ли это я никак не пойму, куда направляюсь. А воздух вокруг такой, что надо-то мне, конечно, в Питер начала моего тысячелетия: чтоб Финский залив еще не перекапывали, чтоб светило солнце и пели синицы.
А потом подходит ко мне добрый городской дух с лицом кого-то из полузабытых друзей, машет баллончиком краски и зовет рисовать на заборах: надо, дескать, оставлять свои следы по всей планете, коли уж заносит. Я с духом не спорю, ему виднее, вредительство тут или нет, только у меня свой рецепт: придет автобус, потянусь за билет платить — пара рублей из кошелька и выпадет. Примета — вернусь, стало быть. И возвращаюсь ведь: в город, где довелось выйти из поезда на два глотка воздуха и полпирожка, на станцию незнакомой мне ветки, куда однажды свернули ноги, — значит, и на остановку из сна вернусь. Интересно только, во сне или…
Один приятель, чье лицо являлось мне ночью уже с полдюжины раз, но ни разу и не подумало нарисоваться в реальности или сети, специально для этих целей подарил мне мешочек забавных продолговатых монет, которые назвал «следами». С тех пор они лежат у меня в кармане и, если в очередном сновидении та самая куртка не угодила в стирку, я разбрасываюсь ими повсюду, куда только занесет. Каждый раз монеты меняют форму, рисунок и самую идею: древними пластмассовыми жетонами проваливаются в турникеты, мелкими яркими купюрами исчезают в автоматах с переливчатой сюрреальной газировкой, карточкой мелькают перед носом охранника, чешуйками краски падают с футболки — но они всегда со мной и всегда делают свое дело, а значит, я еще вернусь. Как в песне, надо только выбрать день — и уйти в нужном направлении.
А теперь я стою на остановке и пытаюсь понять, куда же так страшно опаздываю. Солнце светит в переносицу. И вдруг доходит: это мне снится — значит, не успеть я могу разве только к будильнику. И можно спокойно задержаться еще на часок-другой. Я ложусь на горячий асфальт прямо поперек проезжей части и блаженно зажмуриваюсь — подремать во сне. Реальность чуточку подождет.
Smoren Freelight
Звук изнутри
Я с детства страдал слуховыми галлюцинациями. Не знаю уж, в том ли причина, что еще ребенком мать отдала меня в музыкальную школу по классу скрипки, или проблемы с психикой крылись за куда более неведомыми дремучими лесами подсознания; и, кто знает, может быть, именно они и стали подоплекой моего таланта, о котором без перерыва твердили учителя и гремели аплодисменты на концертах в слишком больших залах для еще маленького ребенка. Мне прочили большое будущее, но я вовсе не горел им.
Мне нравилось играть. Наличие публики меня никогда не беспокоило: с равным упоением я эмоционально выкладывался в своей комнате, в кабинете преподавателя и на концерте. Никогда не волновался, стоя перед полным залом слушателей, — и все потому, что главная битва с самим собой дожидалась меня еще несколько часов после очередного грохота человеческих рук. Впрочем, она ожидала меня каждый вечер, когда я, приготовившись ко сну, ложился в кровать и закрывал глаза. Уже и не припомню, что в моей жизни появилось раньше — скрипка или ее звук, заполняющий тлеющее в преддверии сна сознание. Стоило пошевелиться, открыть глаза или просто сосредоточить внимание — и звук пропадал. Но, вновь расслабившись и почти засыпая, я опять начинал его слышать. В детстве меня это пугало — я неоднократно прибегал в комнату к родителям и рассказывал о своих переживаниях, но они все списывали на богатое воображение и не торопились вести меня к психологу.