– Так, а идти-то нам куда? - чуть было не заорал Алексей.
– За мной иди, - коротко посоветовал Олег и двинул вперед к недосягаемой лестнице. - Я чую… - Кого?
– Того. Его чую. Боровицкого. Я ж говорил тебе вроде… Я чую движение магических потоков. Это природа волколаков. Тебе смотреть и искать надо, а я и так вижу… И чую. Нам всего-то делов по той лестнице наверх подняться. Там, наверху, комната. Кабинет, по-моему, где нас уже ждут. Твой этот чокнутый ученый. Но есть одна проблема. До лестницы еще дойти надо. Ты сам уже понял, что придется помотаться… Тут и мое чутье бессильно. Может, с первого раза попадем, куда надо, а может, со сто первого. Точки привязки там больно нестабильны… И еще, нас наверняка запутать попытаются… Так что держись, Леха… Как там говорили: „Сече быть“? Будет нам, Леха, сеча. - Тоже чувствуешь?
– Да, - коротко ответил волколак и резюмировал после небольшого раздумья: -
Лучше бы не чувствовал.
– Может, ты еще в курсе, что нам делать? - поинтересовался Алексей. - Кто тут у нас ведун-охотник? Я или ты? - серьезно спросил Олег. - Вот ты и ведай. А мне велено тебя, дурака, защитить по мере возможности. - Ясно. С больной на здоровую? Ладно, топаем. Каждую дверь проверять будем или как?
– Можно каждую. Можно через одну. Можно через десять. Результат будет один. Как в рулетке. Повезет - не повезет.
– Ясно, - повторил Алексей и почувствовал, что ему охота поправить очки на переносице, которые он потерял еще, кажется, в начале дня, там, в старой гостинице в небольшом подмосковном городке… Но, как ни парадоксально, и без очков он сейчас видел лучше не придумаешь. То ли остаточный эффект заклятья „Прозрение“, использованного им в странной сумеречной реальности, то ли некое „напряжение эфирных полей“ вмешалось в его биополе, подправив там и подлатав тут.
Сам он этого не делал, хотя и мог выправить дефект зрения легче, чем иной офтальмолог поставил бы ему диагноз „близорукость“, поскольку считал, что очки придают ему серьезность и некий, если угодно, изыск. „Шарман, бля“, - как он сам шутил иногда, глядя на себя в зеркало и вспоминая француженку из анекдота. Алексей достал из кармана щепоть соли, зажал ее в сложенных лодочкой ладонях, дунул, произнес несколько слов на древнем языке, на котором говорили с Перуном и Волосом. Разнял ладони. На одной остался лежать кристалл, переливающийся густым молочным свечением, веретенообразной формы.
– Посторонись-ка, - попросил он Олега. И, едва тот неуклюже, что было неудивительно при его габаритах, развернулся в тесном коридоре и попятился, смешно по-собачьи поджав хвост, как Алексей метнул кристалл в дверь, перед которой они стояли. Тот как будто нехотя оторвался от ладони своего создателя, вытягивая за собой тонкий шлейф алых капель, бравший начало в ладони Охотника, и, внезапно ускорившись так, что даже звериные глаза волколака разглядели только размытый силуэт, шарахнул в дверь.
Едва кристалл соприкоснулся с тонкой фанерой, которая, как подозревал Алексей, неприступна так же, как сейф-хранилище в банке, по двери побежали тонкие трещины. Потом брызнула кровь, которая шлейфом вытягивалась из сосудов Алексея, и преграда разлетелась вдребезги, осыпав стоящих людей острыми щепками. Щепки, не долетев до Алексея пары сантиметров, вспыхнули и истаяли в воздухе. У правого бедра Охотника что-то шевельнулось, тот пошарил рукой и понял, что резная палочка, которую любезно выдал ему Антиквар, начала работать, окутывая своего носителя невидимым, но от этого не мене мощным, чем стена огня, защитным барьером. Олега, стоявшего на пару шагов в стороне, и вовсе не задело. Алексей удовлетворенно хмыкнул, раскрытой ладонью похлопал по палочке и переложил ее в карман, застегнув молнию. Не потерять бы, пригодится. - Силен, - констатировал из безопасного отдаления волколак. - И защиту ставит, и двери, как тараном, крушит. Только объясни, зачем так шумно? Может, она бы и так открылась?
– Пусть знают, - в пространство проронил Алексей, - что я очень зол.
И шагнул за дверь.
Волколак неодобрительно покачал лобастой башкой, вздохнул.
– Пижон. Но силен, чертяка.
И тоже шагнул в распахнутую дверь.
В одних помещениях пахнет вкусно и по-домашнему. В других неистребим канцелярский запах. А в некоторых стоит затхлая вонь, будто там отродясь не проветривали. Нужно ли объяснять, что к чему?
Конечно же, в первом случае это дом, милый сердцу дом, куда торопишься с работы и с аппетитом съедаешь огромную тарелку вкусного борща с чесноком и сметаной, приготовленного любящей женой. Как приятно махнуть тридцать граммов доброй водочки из запотевшего графина и, сказав „спасибо“, не дежурное, нет, а с искренней благодарностью, улыбающейся тебе женщине, усесться в уютное кресло с интересной книжкой, вполуха слушая воркотню супруги и возню детей.
Второе - это место, где большинство из нас обречены проводить огромную часть жизни, добывая хлеб насущный себе, чадам и домочадцам. Некоторые стремятся придать уют и ему, хотя подсознание реагирует на такие потуги, как на глупую пародию на уют домашний, нещадно напоминая, что дом есть дом, а работа - это работа, как ни пыжься, пытаясь обустроиться с удобствами на казенном месте.
В третьем случае, наверное, самом распространенном в нашем мире - это затхлая вонь подъезда, где пьяные гопники справляют нужду. Застарелая вонь подвала, откуда нерадивые хозяева по весне забыли вынести начавшую прорастать и гнить картошку. Или затхлый смрад, по-другому не назовешь, помещения, где живет одинокая, полубезумная старая карга, в молодости из-за сугубой склочности нрава обделенная вниманием мужчин, в старости же, то ли за бессвязные речи, то ли за безумный вид, а может, и за стойкую кошачью вонь в квартире, игнорируемая соседями. Вот именно такая вонь - подъезда, облюбованного наркоманами, гнилых корнеплодов и неистребимого мускусного кошачьего запаха - ударила в нос Алексею, переступившему порог комнаты. Как будто шибануло деревянным молотком между глаз. Так, что в первые секунды он зажмурился и ошалело замотал головой. Тут же его чувствительно толкнуло в поясницу что-то большое и лохматое.
Вошедший следом за Алексеем зверь оглушительно чихнул, пригнув к полу голову, от чего вокруг поднялись клубы пыли.
Затхлая вонь не имела видимых причин. Ни гнили у стен от сваленных кучами овощей, не меток по углам от сонмища кошек вкупе с распоясавшейся шпаной. Комната была пуста, будто в ней и не собирались ставить мебель или, как в чулан, сваливать всякий хлам. Кроме пыли, толстым слоем покрывавшей пол и сбившейся в комки ближе к стенам, там ничего не было. Просторная комната, примерно восемь на пять метров, без единого окна. Только в дальней стене, напротив Охотника и волколака, была дверь. Родная сестра, не иначе, той, что только что разлетелась кучей щепок. В идеале, она вела на улицу. Но, насколько помнил Алексей, дверей на улицу на уровне второго этажа, а он неведомым образом знал, что этаж второй, не было. Значит, эта дверь также вела в непонятные пределы.