Поэтому особенно приятны теперь люди, умеющие сохранить в изначальной красоте родственные связи и скучающие друг без друга, умеющие при встрече слушать или рассказывать, то есть одаренные талантом без всякого труда быть живыми людьми, не выключая друг друга, а лишь радуясь встрече, застолью, веселью и любви, которые царят между ними. Ра пришлась ко двору, легко и просто вплелась в сложную ткань семейных отношений Луняшиных, признав за ними право первенства и избрав себе место достойной приверженницы их традиций.
В этот день начался вдруг теплый дождь и только вечером кончился. Было сыро и парко, отовсюду капали чмокая капли, и казалось, что дождь еще продолжается. Прижатые к земле выхлопные газы, дым, мокрая пыль асфальта сочили во влажном воздухе привычное горожанину и даже приятное ему благовоние. Так бывает приятен запах стреляной гильзы после выстрела из ружья — вожделенный аромат древней страсти, тревожный и возбуждающий.
Окна в квартире младших Луняшиных были открыты, но Борис, который был задумчив и молчалив, все равно выходил с сигаретой на лестничную площадку. Ра, хоть и бросила курить, узнав о беременности, нет-нет да и закуривала втихомолочку, втайне ото всех, стараясь лишь полоскать дымом рот и не затягиваться. Одну-две сигареты за неделю она выкуривала, не в силах до конца побороть в себе эту привычку.
И в этот вечер, когда Борис ушел на лестницу, она тоже вышла из комнаты и, не обратив на себя внимания ни мужа, ни свекрови, ни Пуши, которые были заняты разговором, выскользнула на площадку.
Борис в белой рубашке с расстегнутым воротом, под которым пестрела распущенная петля галстука, стоял возле окошка, и когда Ра шепнула ему из-за спины:
— Боря, тихо, — он вздрогнул от неожиданности. — Боренька, ты только не выдавай меня, — шептала она. — Дай одну сигаретку. И я тебя тоже не выдам. Дай, пожалуйста. Я только подымлю, а курить по-настоящему не буду. Я знаю, знаю… Все знаю! Но от одной сигареты, бог ты мой, ничего не будет.
— Мотри, деука! — с причмокиванием сказал ей Борис и протянул пачку «Кента», из которой Ра дрожащими пальцами вытащила белую сигарету с белым фильтром, пожамкала ее, прежде чем подожгла от газового огонька, протянутого Борисом.
— Я так рада, что вы пришли, — сказала она, пуская дым. — Ты не можешь себе представить, как я вас люблю! Я как будто родилась заново, как будто раньше вообще не знала людей. Но я знала, ты знаешь, я знала всегда… это смешно, конечно, но я всегда знала, что в жизни у меня будет что-то такое, чего ни у кого никогда не было, что я вообще особенная, необыкновенная… Я как будто только и жила для того, чтобы встретить всех вас… И такое, знаешь, чувство, будто я разыскивала своих… Знаешь, сейчас разыскивают брата или сестру, родителей или детей… По радио об этом передают, кто во время войны был маленьким и потерялся. Я вот тоже как будто потерялась, а вы меня нашли и узнали, а я вас всех тоже узнала. Так странно, знаешь! Все вы… такие… нашлись…
Теперь Борис стоял спиной к окну, а Ра, возбужденная удавшимся вечером, торопливо курила и так же торопливо говорила, мешая слова с дымом, стоя лицом к окну, и видела за грязными стеклами в размытых сумерках далекий светофор и огни автомобилей… Узкая и темная площадка внизу лестничного марша, крашеные перила, грязноватенькие стены бежевого цвета, железные прутья на оконной раме, предохранительная эта решетка на низеньком окне, об которую Борис раздавил окурок, тусклый свет электрической лампочки над верхней площадкой, где были двери квартир, коричневый полумрак междумаршевого пятачка — все это убожество скороспелого, но уже стареющего дома словно бы толкнуло в сердце, напоминая ей что-то давно уже известное, виденное как бы во сне, и она замолчала, с каким-то подмывающим любопытством глядя на серый след окурка и на Бориса, который с печалью глядел на нее. Взгляды их встретились, и она и он одновременно вдруг поняли, что нравятся друг другу и что родство, в каком они состояли теперь, вовсе не помеха для того, чтобы так нравиться, так всезнающе и глубоко смотреть друг в друга…