– Хорошо, я перезвоню обязательно. А во сколько это удобнее сделать?
– Лучше в первой половине дня, часов в одиннадцать.
– Хорошо, я перезвоню.
– Номер телефона у вас есть, он на обложке любого журнала, а когда секретарь снимет трубку, попросите Меркулова Дмитрия.
– Хорошо, договорились.
– Тогда с наступающим вас! – мягко проговорил он.
– Вас также, – ответила Света.
– Всего доброго. – И в трубке послышались короткие гудки.
– Вот тебе, Светочка, и подарок на Новый год, – улыбнулась она своему отражению.
– Ну, и как она тебе? – Витюня вытянул шею, вопросительно взглянув на друга.
– Если внешность хотя бы на одну треть соответствует голосу, то я попался, – торжественно произнес Дима и мечтательно зажмурил глаза.
* * *
Сидя у задернутой тюлевой занавески, Ева Юрьевна выпускала продолговатые кольца сигаретного дыма и наблюдала за всем, что происходило во дворе, поэтому появление Володи не было для нее неожиданностью. Еще издали, увидев внука, она узнала его по несуразной походке и распахнутой настежь куртке. Меряя дорогу аршинными шагами, он нескладно выкидывал вперед ногу, одетую в неподъемный ботинок на рифленой подошве, а потом, подбрасывая свое тело вверх, производил то же самое с другой. Глядя на его походку, можно было подумать, что мальчик шагает против своей воли, стараясь догнать убегающие от него тяжелые «камелоты».
Живя своими мозгами, Нестерова не уподоблялась многим сверстникам, осуждающим нравы и привычки молодежи. Можно подумать, они в свое время были другими! Да ничуть не бывало, они были такими же! Если обернуться назад, в их моде можно было найти многое, что современным ребятам показалось бы не только странным, но и неприличным.
Взять хотя бы лакированные сапоги с голенищем-гармошкой, донашиваемые модницами до глубоких трещин, выставляющих на всеобщее обозрение тряпичную основу подкладки. А чего стоили босоножки на пробковой подошве? Да по высоте они переплюнули эти самые камелоты чуть ли не втрое! Как, наверное, теперь смеялись бы мальчики, если бы их девушки появились на улице в шапках из куриных перьев, торчащих во все стороны и напоминающих неощипанную грудку наседки! А нейлоновые рубашки, дышать в которых тело не могло ни при каких условиях? Разве мы были лучше, задыхаясь в синтетическом глухом ошейнике воротника мужской рубашки или стирая в кровь ноги грубой крученой сеткой ажурных колгот, похожих на хозяйственные авоськи?
Так чего же судачить о молодых? У каждого поколения свои ценности и свои причуды. Ева Юрьевна не была в восторге от современной моды, заставляющей ходить девчонок по зиме с голой поясницей. Мода, конечно, дело хорошее, но демонстрировать пирсинг на пупке лучше летом, хотя сейчас каждый старается жить так, как удобно лично ему. А может быть, молодые правы? В свою молодость Нестерова не могла себе позволить многого, потому что правила общественной морали диктовали свои непреложные законы, и теперь, если быть до конца честной, она даже завидовала этим мальчикам и девочкам. Наверное, это правильно – жить, перекраивая действительность под себя, а не наоборот. Ей легче было стереть ноги неудобной обувью, чем, убрав туфли в пакет, добраться до дома в купленных по дороге тапочках. Как же так, соседи могут увидеть – будет неудобно. А что, удобнее лечить дома кровавые мозоли?
Сейчас мир не стал лучше, он стал проще, но эта внешняя простота принесла много такого, чего Еве Юрьевне видеть не хотелось бы. Доверие, порядочность, воспитанность и уважение стали пустым звуком, мир стал злым и жестоким, ломающим тех, кто не в состоянии противостоять хамству и амбициям, основанным на толстом кошельке. В погоне за призрачным миражом успеха и благополучия люди растеряли самое главное, без чего жизнь не имеет смысла, становясь примитивной борьбой за выживание, – они потеряли способность дарить тепло и слышать друг друга. И самое страшное не в том, что люди растеряли свое богатство, гораздо страшнее, что они этого даже не заметили.
Звонок в дверь прервал ее философские раздумья. Даже если бы она не видела в окно внука, то догадаться, что за дверью именно он, было просто: нажав кнопку звонка, Володя не отпускал ее до тех пор, пока бабушка не открывала ему дверь.
– Здравствуй, бабушка, – проговорил он, переступая порог гостеприимной квартиры.
– Здравствуй, Вовчик, – неторопливо ответила та, окидывая внука внимательным взглядом.
На плече у него болтался рюкзак с вещами, светлая шевелюра была взъерошена, вопреки привычке к аккуратности, длиннющие шнурки ботинок затянуты кое-как, и сам он казался каким-то необыкновенно нервным и раздерганным на сотню отдельно существующих частей.