— Стою я, значит, а он окликнул меня и говорит…
Собрат по разуму явился ему в образе большой черной собаки, говорящей на чистом русском языке. Наверное, не знал, что собаки не умеют разговаривать.
Я проснулась. Сердце колотилось… Было досадно: на часах — шесть, в будни я всегда просыпаюсь в это время, но сегодня воскресенье. Я хотела еще поспать, но в полудреме меня преследовали черные собаки. Бояться было глупо, но я боялась. А самое худшее — испортилось настроение. Просто вот накатила тоска, да такая, что не знаешь, как и лечь, чтоб забыться.
Вчера мы с Мариной договорились, что сегодня идем на лыжах. «Тебе нужно развеяться, — сказала Марина. — А то ты от всех этих передряг сама на себя не похожа. Я специально для тебя пригласила Сашу Клюкина, он с моим Виктором работает в институте». «Какой Саша Клюкин? О чем ты?» — спросила я. «Не притворяйся. Это то, что тебе нужно: он большой умница, притом не пьет и не курит!» — «Да, конечно, это решает дело».
Вчера мы договорились совершенно точно, но сегодня я тоже совершенно точно поняла, что никуда не пойду. Я вовсе не боюсь некурящего Сашу Клюкина, но я никуда не пойду. Плохо только, что мама уже знает об этой прогулке. В восемь часов, оглядываясь на дверь маминой комнаты, я позвонила Марине. Марина меня хорошо знает:
— Что случилось? — убийственным тоном спросила она.
— Понимаешь, у моих лыж сломались крепления.
— Ты знаешь, кто ты? — начала Марина.
Ну, конечно, я знала, но моя лучшая подруга все же напомнила мне. Она сказала, что я безвольная, истеричная клушка. Что я никогда ничего не достигну в жизни, если все еще буду думать об Игоре. Что она, Марина, день и ночь думает, как устроить мою судьбу, а я, неблагодарная…
Ну, да, я неблагодарная. Но я мало думаю об Игоре, и совсем бы о нем не думала, если бы мне о нем не напоминали.
— Мы ждем тебя в девять! — сказала Марина на прощание и звякнула трубкой.
После завтрака мы сидели в моей комнате, вернее, это общая комната, потому что она больше, и в ней телевизор. Я включила его, но передача мне не понравилась, и я опять выключила. Мама читала вчерашние газеты — вчера она не успела это сделать. Я посидела на диване, тоскливо глядя на нее. Не отрываясь от газеты, мама сказала:
— Сходи куда-нибудь.
Я не ответила, подошла к окну. И увидела ЕГО!
Он был в новой черной куртке. Он смотрел вверх, на наши окна. Через минуту он будет здесь. Я отшатнулась от окна. Мама посмотрела на меня поверх очков.
В дверях щелкнул замок. Мама вышла в коридор и растерянно сказала:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте, — ответил он.
Вжикнула «молния», стукнули ботинки, он раздевался. Потом он вошел в комнату, и мама с растерянным лицом — следом. Она не знала и поэтому успокоилась. Наконец мама очнулась:
— Я — на кухню… У меня там кипит…
Он отодвинул от стола стул и сел.
— Ну, что будем делать? — спросил он.
— Ничего, — ответила я.
— Все еще сердишься?
— Нет, не сержусь.
— Тогда — мир? — он подал руку.
Я сидела на диване в двух шагах от него, но не подала руки. Мне очень хотелось, чтобы он исчез каким-нибудь образом, хотя бы таинственным.
— Так, — сказал он и достал сигарету. — Курить можно?
— Нет, — сказала я раздраженно и сама этому удивилась. — Ты же знаешь: у мамы будет мигрень.
— Та-ак. У мамы будет мигрень, — произнес он, отделяя каждое слово.
Теперь мы замолчали. Он держал сигарету, хотел сунуть ее в рот, но не донес и сердито затолкал в карман, встал и подошел к репродукции, которую я недавно повесила.
— Это еще что за чушь?
— Это «Голгофа».
— Не понимаю.
— Это аллегория.
— Не понимаю, кому это нужно!
— Ну, раз тебе не нужно, так уж и никому.
— Он что, не мог нарисовать понятную картину?
Я пожала плечами:
— Картины — пишут.
— Ах, простите! Чушь какая, кому она может понравиться!
— А мне нравится эта вещь.
— Это ты мне назло говоришь?
Господи, до чего же я его узнаю!
— Вот за что я тебя терпеть не могу: «пишут», «вещь»! Думаешь, ты умнее меня?
— Зачем ты пришел?
— Не знаю.
Он прошел по комнате и остановился у окна. Теперь он стоял на том месте, с которого я увидела его. Он опять сказал:
— Не понимаю! Ты хотела, чтобы я ушел — я ушел. Меня нет несколько месяцев, я прихожу — мои тапочки стоят на прежнем месте. Тогда почему такой прием? В конце концов, я пришел домой.
Домой! Вот как. Он уже все забыл.
— Твои тапочки я просто не трогаю, и маме не разрешаю. А когда я мою пол, я протираю пол вокруг них, не сдвигая.