И я понял, что мой город недаром встал в центре континента, недаром связал тонкой двуединой стальной нитью высокомерную Европу и гордо-напряженную Азию. Равно открытый на Восток и Запад, он предназначен найти и обрести, быть может, самый дух этой страны, смятенный в годы перемен и сомнений.
Более двух с половиной столетий назад юный росс — пытливый академик Петр Рычков раскрыл для себя тайну бытия предков-славян в Зауралье. Посетив мой родной город тотчас после его основания, он узрел в нем великую роль моста между тюрками и россиянами и в слиянии этих рас предсказал великое будущее обожаемой им России. Недаром мудрые казахи чтут имя основателя Челябы как автора великого Договора дружбы двух народов, поместив его парсуну среди своего главного исторического музея.
Другого отца-основателя города, Василия Татищева, в последнее время стало модно славословить, но только «по верхушкам», не рискуя говорить о его геополитическом замысле, «наказанном» ему Петром Великим. А замысел этот выше временщиков всех новейших эпох: от Аркаима идущая тяга наших народов к Индии — стране великих духовных исканий. Тянулся к ней не только тверской купец Никита — сам Петр делал это по начертанию судеб и умыслу мужа зрелого. И Василий Никитович всем пылом страсти просветителя способствовал тому, в том числе — и Челябинской малой крепостью…
Город, основанный с таким высоким замыслом, на долгие годы был отвлекаем от духовных своих задач. То пограничный ратный труд, то огненный подвиг пожирали его сыновей. Духовная цель уходила на второй план, когда надо было просто выжить в безвременье смут и лихолетий. Но тем знаменательнее, что в нем всегда были те мудрецы и пророки, кто напоминал городу о его высшем предназначении.
Иных из них мне не довелось видеть, но я читал их страстные строки и благодарен им за сгустки духовного огня, которым они одарили нас. Это великий инженер и писатель Гарин-Михайловский, чей профиль украшает вокзал города и чьи слова я бы заставил, будь моя воля, учить наизусть всех молодых горожан: «Сюда приходили наши предки искать себе славы… Прошли века, и вот мы пришли доканчивать великое дело… Дороги необходимы как воздух, как вода… Общество право в своем раздражении на нас, инженеров…» Словом, весь монолог Кольцова из очерка «Вариант» с экономическими и патриотическими ошибками: «Мы должны показать Западу, что мы, русские инженеры, способны не только воспринимать его великие идеи, но и культивировать их в условиях русской жизни…»
Основатель столицы Сибири и автор знаменитой тетралогии, уникального нравственного образца исповедальной прозы, Гарин-Михайловский как бы оставил заповедь всем землякам своим — не терять стойкости даже в самые тяжкие дни нашествия иноплеменных идей и образчиков…
Двух других духовных наставников я застал в городе в дни своей молодости. Мощный кряжистый мэтр биологии Николай Тимофеев-Ресовский долгие годы пленял нас внесенной с Запада независимостью духа и мысли. Его биосферные замыслы вслед за Вернадским доносили до нас головокружительные перспективы овладения тайнами живого вещества. Каждая прогулка с ним в глубь Уральских гор — это могучая ода самоорганизации природы, расшифровка хода ее бытия, где человеку уготована самая важная роль — посланца Разума…
Ощущение чуда увеличивалось с каждым философским диспутом, с каждым спором его с математиками и философами, свидетелями которых мы были. А имена Менделеева и Вернадского в его устах гремели по-шаляпински зычно, и мы все видели — вот она, преемственность великой России, ее гениев и пророков. Тогда узнал я великие строки самобытного Вернадского и запретные «Заветные мысли» Менделеева.
Надо ли говорить, что именно город подарил мне эти светлые истины, абсолютно потаенные для незрелых умов обманутого поколения. Но чем дольше я жил в нем, тем яснее становилась неслучайность этого: жестко надзираемый тайной полицией и доносами, город все же оставался средоточием мыслящих умов, протестантов от железного дела, и потому его скрытая жизнь всегда была обжигающе высока и духовна. О, далеко не все уцелели из этих страшных лет — жуткие, набитые трупами шахты Золотой Горы явили нам в начале 90-х всю чудовищную силу кары Власти за инакомыслие. Но именно в наш город милостью судьбы пришел из северного лагеря мой другой Наставник и Учитель — Леонид Оболенский.
Под именем Богоявленского я описал его в своей давней повести «Политехники», потом — после его смерти — в отдельном очерке «Последний князь». Пусть горожане прочтут эти строки и поймут, что нет более великого подарка в судьбе, чем получить Учителя в юности, в студенчестве, в незрелые восковые годы духовного медосбора.