Ефим Ховив
Улыбки памяти
Старейшим жителем нашего дома (жил я тогда по улице Артиллерийской, 110), самым известным и самым уважаемым был, конечно же, Константин Николаевич Свидерский.
Квартира Свидерских — на первом этаже. В зимние дни Зинаида Петровна в домашних туфельках и в пальто внакидку выскакивала на крыльцо — проверить погоду, выводила Константина Николаевича, помогала ему устроиться на скамейке, снабжала множеством советов и наставлений, каждый раз одних и тех же, и убегала по своим хозяйственным заботам. Потом она еще несколько раз выбегала посмотреть — здесь ли он и все ли в порядке.
Большой, грузный, казавшийся очень широким в своей то ли боярской, то ли артистической шубе и круглой шапочке, Константин Николаевич чем-то напоминал мне Шаляпина с известного кустодиевского портрета. Но не того Шаляпина, которого нарисовал Кустодиев, а такого, каким он стал бы, если бы смягчил свой характер и дожил до возраста Константина Николаевича.
В летние дни несколько ребятишек торжественно выносили из квартиры Свидерских большое кожаное кресло, помогали выйти Константину Николаевичу, он устраивался в кресле и сразу становился центром жизни большого двора. Люди постарше подходили поприветствовать его, поговорить о политике, молодые справлялись о здоровье, а маленькие ребятишки весело играли возле его кресла, как бы ощущая доброту и спокойную мудрость этого очень давно живущего на свете человека.
Сходство с кустодиевским Шаляпиным было не только внешним. Дело в том, что Константин Николаевич в давние годы тоже был оперным певцом, и в свое время довольно известным. Впервые он вышел на сцену еще в студенческой тужурке, а его профессиональный дебют состоялся в начале века в Петербурге, в частной опере Зимина. В театральных афишах того времени молодой певец Константин Свидерский значился как исполнитель ведущих ролей классического оперного репертуара, а в газетных рецензиях его баритон называли бархатным и давали самые лестные оценки мастерству и таланту молодого певца.
Музыка прошла через его жизнь. Мне казалось, что она звучит в его душе постоянно — и тогда, когда он рассказывал о театрах, в которых работал, о своих товарищах по сцене, и тогда, когда он молча сидел у подъезда, уходя мыслями в далекое прошлое.
В годы первой мировой войны Константин Свидерский в составе концертной бригады, по приглашению командующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского, много раз выезжал в действующую армию, пел перед солдатами. После революции несколько лет жил в Средней Азии, в середине 20-х годов был одним из ведущих солистов знаменитой екатеринбургской оперы. Старожилы уральской столицы хорошо помнят прекрасного певца Свидерского, выступавшего в спектаклях вместе с самыми выдающимися оперными артистами России. А в 30-е годы он навсегда переехал в наш город и стал первым солистом Челябинского радио.
Обо всем этом я узнал из наших долгих бесед с Константином Николаевичем, а также из большого семейного альбома с фотографиями и старыми пожелтевшими, бережно хранимыми газетами, попутно выяснилось, что мы могли познакомиться лет на двадцать раньше. Зимой сорок третьего — сорок четвертого я учился в 50-й школе на Российской, в то время улице Сталина. Это был первый год раздельного обучения, и по всему Челябинску смогли набрать только один мужской выпускной класс: семнадцатилетние были уже в армии, шестнадцатилетних набралось шесть человек, я, пятнадцатилетний, был седьмым.
Позади школы находился просторный плац, где нас учили военному делу, а через дорогу от школы, на берегу Миасса, в нынешнем Дворце культуры электрометаллургов, была оперетта. Мы почти каждый вечер бегали на спектакли, весь репертуар посмотрели раз по двадцать. Билеты покупать не требовалось, так как все артисты жили в соседнем доме, а их дети учились вместе с нами. Некоторых моих одноклассников, более рослых, даже приглашали на спектакли статистами, так как взрослые статисты все были в армии.