Я: — Татьяна имморальна, как дождь.
С.: — Татьяна имморальна, как огонь. Так можно без конца играть, но все же она только человек, а не дождь и не огонь.
Тогда рассуждает сама Татьяна Алексеевна: «Понимаешь, я наговариваю на себя… потому, что не смею обвинять других. Мне так легче. Это мой метод рассказа о людях, моя летопись. А меня считают жестокой. Не знаю, как объясниться?» Теперь Татьяны нет в Челябинске, она живет в Москве. А со мной осталась ее кофейная чашка. У этой чашки есть три имени: Армагеддон, Чаша Иосифа и Чаша Грааля.
История чашки такова. Мы с Таней любили раскапывать забытые в XX веке культурные слои: то разглядывали эпизоды из Библии, то Суры из Корана. Почему, например, библейскую Мелхолу Бог наказал бесплодием только за то, что она посмеялась над танцующим и поющим царем Давидом? Уж не намекает ли Библия на то, что пение и танец — это контакт с Богом? Ну и так далее. Однажды, это было осенью 1989 года, я возвратилась в Челябинск из Магнитогорска, позвонила Тане. Она ответила приглашением: «Забеги, я соскучилась».
Татьяна любит работать помногу, бурно. Утром — кофе и до полудня собственно писательство. После обеда — час отдыха. С 16-ти часов работа с почтой, ответы на письма. С 20-ти часов до 22-х — спорт. В 22 часа снова за письменным столом, она это называет «попыткой прорыва», записывание того, что не поддается слову, наверное, дневник. Отвлекать ее я считаю делом неделикатным, приглашение в гости — радость, подарок. Отложены дела жизни ради меня, с 18-ти до 20-ти часов.
Прибегаю. Вся возбуждена:
— Таня, я видела американский фильм об Антихристе. Они не боятся выйти на прямой бытовой разговор о добре и зле через такой архетип, а мы боимся.
— Расскажи сюжет…
Коротко рассказываю:
— По их версии в Палестине до сих пор стоит древняя деревня Армагеддон.
Таня в это время подает мне чашку для кофе. Чашка анодирована под золото, в ее жерле, там, на дне, поигрывают огни.
Я: — Там, в катакомбах, будто бы хранится наскальный рисунок — Антихрист. И он будто бы такой всегда, и появляется вновь…
Таня: — Почему же деревня-то так называется — Армагеддон? Я подхватываю любимую тему разгадывания прошлого: «Может быть, это память о каком-то подземном огне. Вот как эта чашка, она в жерле своем похожа на Армагеддон». Таня вздрагивает: «Я тебе подарю эту чашку…» Даже с испугом. Наверное, у нее на этот счет есть своя модель, которую она использует когда-нибудь в прозе.
Я заверила, что не возьму эту чашку, что это за подарки такие!
Затем мы еще с часок проговорили, позабыв об Антихристе. Раскапывали возможности культурного слоя, чем он мог бы нам помочь в деле возвращения идеи Бога на нашу атеистическую и Богом забытую землю. Я ухожу, разгоряченная путешествием по столетиям в обществе Татьяны Набатниковой. Тряпичная моя сумка звякнула. Я говорю: «Это уже похоже на подсунутую нашим праотцам египетскую чашку Иосифа». Таня отвечает мне с благодарной улыбкой: «Нет, Римма, это не чаша Иосифа, я тебе тайком передаю чашу Грааля…»
Теперь Татьяна Набатникова в Москве, своим чередом выходят ее прекрасные метафорические книги.
А кофейную чашку я подаю своим гостям, — челябинским поэтам, художникам, актерам, — и говорю: «У этой чашки есть древнее имя — Армагеддон. И глубокие, допотопные огни поигрывают на ее дне». Когда же льется черная лава кофе, огни поднимаются по стенкам кратера, я добавляю: «А теперь — это чаша Иосифа!» Когда же чашка наполняется до края, я подаю гостю «волшебную чашу Грааля». А гость с опаской косится на великие книги, сияющие, как твердь небесная, на книжных полках.
Светлана Миронова
Трагедия Золотой горы
Про Золотую гору челябинцы никогда не забывали, но примерно полвека о ней не говорили вслух. Нет, поначалу очень даже говорили, но только в определенном месте. Говорили «бытовики» в тюремных камерах, притесняя и издеваясь над «политическими». Чаще, правда, место, где расстреливали «врагов народа», называли не Горой, поскольку гору давно срыли старатели да и золото уже промышленным способом не добывали. А говорили так: «Что, Шершни захотел? Там места всем хватит».