С ним связана целая полоса в культурной жизни нашего города. В нем одном был заложен своеобразный центр культуры — тонкий, умный, веселый, дружеский. А уж в уменье дружить, наверное, не было ему равных. Он с каждым умел говорить, как с самым дорогим ему человеком, и не только говорить, но и делать. Скольким он в жизни помог! Я, к сожалению, не была среди самых близких друзей, но и на меня распространялся свет и тепло его души. В ушах еще стоит его шутливое «тетя Надя…»
Незадолго до его неожиданного ухода он массу сил «положил» на подготовку встреч с поэтом Игорем Губерманом (кстати, зятем Либединского), успел написать свои «юрики» на едкие губермановские «гарики». Успел провести одну встречу, а перед началом второго концерта упал с тяжелейшим инфарктом. И это случилось у меня на глазах. Из больницы он уже не вышел. Я его видела почти мертвым, казалось бы, уже можно было поверить в эту смерть. Но не верится, и все! Наверное, такие люди действительно навсегда не уходят, пока память о них жива.
Людьми и дорог мне мой город, я его не променяю ни на какой другой! Здесь моя семья, здесь мои дети и внуки, здесь мои друзья, мои коллеги, мои знакомые. Без всех этих людей я жизни не представляю.
Александр Золотов
Головницкий — известный и неизвестный
Человек не был в городе, где прошли его детство и юность, больше сорока лет. За спиной остались гражданская война, работа на производстве и стройках, Великая Отечественная… Наконец, жизнь привела его сюда.
И вот уже старый человек Павел Александрович Тумбин ходит по улицам Челябинска, выискивает то, что напоминало бы ему о былом.
— Что больше всего поразило вас в Челябинске после долгой разлуки? — спросил я у Тумбина. Он задумался, помолчал с минуту. И ответил:
— Памятник «Орленок» на Алом поле. Когда покидал я эти места, был очень похож на того паренька на пьедестале. Даже одет был так же: шинель не по размеру, грубые солдатские ботинки… И вот, представьте, смотрю теперь на город его глазами и не узнаю. И думаю: «Нет, не зря все же прожили мы жизнь…»
Долгое время «Орленок» считался гордостью, своего рода эмблемой Челябинска. Его воспроизводили в книгах и альбомах, на почтовых конвертах и обложках блокнотов. И памятник стоит того. Ведь это несомненно лучшее из монументальных произведений, созданных за все годы Советской власти на Урале.
Мне посчастливилось близко знать автора «Орленка» Льва Николаевича Головницкого. Познакомились мы буквально через неделю-другую после открытия памятника. Были годы, когда регулярно встречались, дружили, до самого его отъезда в Красноярск.
Вспоминаю, идем как-то через мост на реке Миасс, что у филармонии. Остановились возле мальчишек с удочками.
— Знаешь, — говорит Лев, — а ведь и я когда-то часто пропадал здесь. Только, похоже, чебак у нас клевал получше.
Его предки жили в Белоруссии. Родился Лев в Кургане, но семья вскоре переехала в Челябинск. Этот город он всегда считал родным.
Жили они на улице Советской, в деревянном домишке недалеко от часового завода. Первые воспоминания детства — ночные гости. Заспанное лицо отца — за ним пришли, чтобы отрядить во внеочередной рейс. Отец — машинист. «Тоже стану водить поезда», — мечта мальчишеских лет.
Только дорога у каждого своя. Захватив из дома полмешка картошки — послевоенное время было трудным, — Головницкий едет в Саратов, в художественное училище.
«Что до общих дисциплин, — признавался он, — учился я скверно, одно время даже отчислять собирались». Отстоял, разглядев в пареньке искру Божью, преподава-тель Э. Ф. Эккерт, позже отдавший ему в жены свою младшую дочь Энрику. Она тоже училась на скульптора.
Во время выбора темы диплома Льву, уже проявившему свои способности, доверили вылепить портрет Сталина. Но Головницкий проявил свою ершистость, а к тому же и смелость — отказался: в голове зрела другая, более волновавшая его тема — «Молодогвардейцы перед казнью». К счастью, конфликт не раздули, сошлись на Николае Островском.
Вокруг готовой работы закипели страсти: портрет, что было непривычно для той поры, вышел психологическим. И вот, защитив диплом, Лев везет свою первую работу в столицу, чтобы выслушать приговор специалистов. Одаренность молодого скульптора отметили все, однако и здешних знатоков смутило отсутствие жизнеутверждения, оптимизма… «А ведь у меня, — рассказывал Лев, — и так Островский голову с подушки поднял — не мог он этого…»