Маруся Макашина
Городские зарисовки студентки ЧГПУ
Константин Рубинский
Чужая собака
То лето на даче было особенно холодным.
К нам повадился один мальчик с нижней улицы. Он жил у бабушки Степаниды в старом домике у озера, как раз напротив мостков. У него было длинное лицо, сероватая кожа, рот с обидчиво поджатыми губами. Ходил он всегда в одной и той же футболке линялого серого оттенка; я еще думал, что их у него несколько таких, одинаковых: должен же человек майки менять, после бани, например? Хотя был он старше меня года на три, ростом мы были одинаковые. А отличали его от всей окрестной ребятни смирный нрав и услужливость.
Забежит, рысьим таким манером, вперед, калитку отворит и ждет, когда все пройдут. После тихонько, плавно прикроет и засов добросовестно завязит — все, как следует. Осмотрительный такой, рачитель.
Одна черта в нем только удивляла: любил пугать. То за сосну в сумерках спрячется, затаится, выскочит вдруг с криком. То историю какую-нибудь смертоубийственную заладит. А то еще, напросившись с нами на Золотые Пески, взбудоражит взрослых: поднырнет и спрячется за ялик — их там всегда с десяток моталось на приколе — вроде утонул…
Да, забыл еще о глазах его сказать — серые они у него были. Но не такие, как у тебя — твои мягкие, прозрачные. Его глаза не отражали ни лодок, ни облаков, хотя и остро глядели: кромешно, безвыходно серые глаза.
Пацан в сером цвете. Так я его называл.
Скучно с ним было. Но я подолгу торчал возле него из-за маленькой, жалкой, чудесной собаки, которой он повелевал.
У собаки были нежные желтенькие брови и короткие ножки. В городе почти что таких называют т а к с а. Она была черная, как жук, и всегда улыбалась. Только почему-то очень боялась теннисных ракеток и веника. Мама как-то сказала, задумавшись: «Бьют его часто, Черныша…»
Черныш прибегал к нам обычно рано, по росе, скулил, царапался под дверью и за окном. Окошки наши — мы снимали комнату у хозяев — были маленькие, чуть не от земли: трава росла — крапива и левкой — прямо в комнату. Солнце еще не выйдет из-за соседского забора, туман плавает клочками в ямках от лука, а Черныш уже молит мокрыми чистыми глазками: «Выйди, милый!» — и стекло лапами скребет.
— Выйди, Белый! Вый-ди, Бе-лый!
Я — в сандалии, в окно и за ворота.
А пацан в сером цвете уже тут как тут.
— Опять Черныша приманиваешь?
— Нет, он сам, он только сегодня…
— Знаю все. Испортишь мне собаку. А ну, пошли, тварь, на цепь посажу!
Я еще не говорил, что тихим был Серый только на людях. С такими, как я, — «молодой еще!» — приговаривал он, руки в боки — чего ради ему было церемониться? Да и кто был я? Стриженный «на лыску» второклашка, обладатель гастрита и нескольких детских тайн…
Но Черныш полюбил меня, и опять, и снова убегал к нашему дому. Тогда мы, чтобы избавить его от жестокости Серого, стали баррикадировать калитку и двери. Но он все равно находил лазейку в заборе. Мы выискивали, ползая в крапиве и малине, его лаз и заколачивали дощечками. А наутро Черныш был, как и вчера, под нашим окном.
Только почему-то избегал он нашего угощения. Иногда, правда, словно из чистой вежливости, брал что-нибудь из рук — и тотчас подставлял под ладонь свои теплые мягкие уши. А завидев кастрюли да миски, бросал насиженное местечко на крыльце или в подорожнике и, как-то застенчиво пятясь, старался улизнуть. Я-то знал, что там ему достаются только закусанные сохлые корки, размоченные в квасе. Да и то сказать: Борька, поросенок, курочки-рябы в несметном количестве, целый взвод гусей, две кошки с пестрыми котятами всех возрастов, да еще один пес-любимчик Митрофан. Разве крокодила только не хватало. Вот я и подбирался к нашему скромному гостю с угощеньями. Да зря. Не брал даже рафинада. Деликатно так помахивает хвостом, будто молвит: «Ну, что ты, зачем это? Знаешь ведь, из одной дружбы хожу, будет уж тебе…»
Ох, а какой, бывало, грозный лай — у него был мощный бас при самом кротком телосложении — будил нас среди ночи! Это Черныш, разрываясь между двумя улицами, нес сторожевую службу. В его сердце была не только ласка, в нем жили дерзость и отвага. Сопровождая нас, порою против нашей воли, в лесничество, бросался он на встречные машины с яростным лаем. Долго гнался однажды за хвостом грохочущего товарняка, покуда не отогнал его на приличное расстояние. А что касается мышей и крыс, оставлявших визитные карточки на хозяйских столах, то в нашу комнату они не смели сунуться: даже дух Черныша нагонял на них ужас. Дух Черныша, ходившего в гости через окно.