Я подчеркиваю, - вопреки тем, кто с поразительной недобросовестностью пытается представить Солженицына как ненавистника Запада, - что его неотступно заботит односторонний рост вооруженности СССР, ничем эффективно со стороны Запада не предупреждаемый. Прозорливо предвидя трагический исход вьетнамского псевдозамирения, Солженицын предлагает Западу не шарахаться в ужасе от слова "война" и от необходимости действовать и не позволять гипнотизировать себя фикцией псевдомира,
"когда не для прочного замирения, но для одного лишь устранения тягостного слова "война" заключается перемирие, не обеспеченное ничем, даже без реальных прав наблюдательной комиссии, без третейского голоса в ней, с реальной возможностью для агрессора как угодно нарушать перемирие в любые сроки и в выгодных условиях беспрепятственно готовить новую агрессию" (II, стр. 51. Разрядка Солженицына).
Он не раз будет говорить о Вьетнаме и всегда - с твердой уверенностью, что Запад не должен был уступать в этом районе мира. Как, впрочем, и в любом другом месте планеты. С неуклонной последовательностью по отношению к другим своим выступлениям Солженицын предлагает западным архитекторам разрядки требовать от восточного партнера равной демократической цивилизованности по отношению к западным странам, по отношению к собственным гражданам и по отношению ко всем народам, уже попавшим в его орбиту. В противном случае Западная Европа разделит судьбу Восточной, а США повторят по отношению к своим сегодняшним союзникам роковой вьетнамский (он же - мюнхенский, ялтинский и т. д.) маневр. Иными словами, Солженицын хочет видеть в разрядке не очередную форму капитуляции Запада перед СССР, а инструмент оздоровления планеты. Но надежд на такой поворот событий у него мало. Трудно надеяться на этот благоприятный поворот, когда еще свободная часть человечества жаждет самообмана.
"Когда любое проявление жестокости и даже зверства одной стороны по отношению к своим гражданам или соседним народам - с другой стороны глашатаями лжеразрядки поспешно и близоруко оценивается как "нисколько не препятствующее разрядке", - и так высказывается приглашение к новым зверствам и преследованиям (ведь сегодня - еще не к нашим сыновьям и братьям, сегодня - еще к чужим, далеким). И я не думаю, что я слишком парадоксально выражусь или слишком далеко шагну к абсурду, предположив, что если в некие ненастные 10-14 дней остаток Европы будет без больших усилий оккупирован победоносными армиями - то гнев Вашей заокеанской страны и даже крутые решения Вашего правительства прекратить тогда культурный обмен балетными и оперными спектаклями будут вскоре опротестованы негодующими и рассудительными голосами в прессе и в Сенате: что надо считаться с реальностью, что происшедшему нельзя придавать значения большего, чем прежним эпизодам в Восточной Европе, что противостояние агрессору может только ожесточить его и укрепить реакционные силы, - а надо вдвойне и втройне приложить усилия к новой "разрядке напряженности". Той разрядке, которую, оказывается, допустимо и морально было вести со Сталиным в его злейшие времена, как недавно высказано одним очень ответственным деятелем (и тогда отчего ж и не с Гитлером?..)" (II, стр. 51. Разрядка и курсив Солженицына).
Да ведь было и с Гитлером. И сорвалось не по вине тогдашних искателей разрядки, а по его, Гитлера, злой и глупой воле. И у части подсоветского населения были надежды на помощь Гитлера. Евреи и цыгане никому не казались слишком большой ценой ни за компромисс с Гитлером, ни за его помощь, на которые не пошел он, а не те, кто искали этого компромисса и этой помощи.
"После сказанного уже немного займет определение разрядки позитивное: такое несомненно контролируемое обезоруживание всех средств насилия и войны с любой стороны - против граждан не только чужеземных, но и своих, еще недосягаемых или уже досягаемых, которое делало бы каждый шаг, каждый этап разрядки практически необратимым и лишало бы любую из властей по прихоти или злой воле внезапно вернуться к политике насилия.
Подобную (и даже более сильную) программу снятия насилия для собственной страны я выдвинул в "Письме вождям Советского Союза". И был очень удивлен, что прессою Вашей страны эта программа была принята поверхностно и неверно. В том "Письме" как раз и изложен тот путь морального очищения и практического самоограничения, без которого СССР и не может внести реального вклада в истинную разрядку мировой напряженности.
С уважением
А. Солженицын"
(II, стр. 52. Курсив Солженицына).
Трагедия в том, что "вожди" Советского Союза не приняли программы, предложенной Солженицыным, и не пойдут ни на какое самоограничение по инициативе Запада. Что им до этой инициативы, не подкрепленной ни реальной и достаточно полной экономической блокадой, ни абсолютным отказом Запада от хотя бы шага назад на всех границах, которые расшатывает и зондирует прямо или чужими руками Советский Союз? В Восточной Европе нет афганских гор, и Западная Европа вряд ли будет сражаться, как Афганистан. Ядерный же зонт давно уже стал палкой о двух концах. Так что вряд ли горький сарказм Солженицына, звучащий в этом письме, чрезмерен, как не чрезмерны и его опасения.
Очень важные мысли о взаимоотношениях между демократическим Западом и тоталитарным Востоком высказаны Солженицыным в уже частично рассмотренном нами телеинтервью компании CBS, взятом у писателя Уолтером Кронкайтом (Цюрих, 17.VI.1974 г.; II, стр. 58-80). В ходе беседы корреспондент несколько язвительно спрашивает:
"Если США, пользуясь торговлей или другими видами международных отношений, пытаются заставить Советский Союз изменить свою политику, Вам не кажется, что это - вмешательство во внутренние дела страны? В "Письме вождям Советского Союза" Вы высказываете мнение, что советские лидеры должны были бы сосредоточиться на своих собственных делах, не кажется ли Вам, что мы должны были бы также считать, что и Соединенные Штаты должны сосредоточиться на своих собственных делах?" (II, стр. 66).
Солженицын решительно не считает возможным предъявлять Советскому Союзу и США в этом отношении одинаковые политические требования. Речь идет о принципиально различных в их целеполагании структурах. Одна из них активно стремится к вовлечению в свою сферу влияния и к перестройке по своему образу и подобию всех, кого может поглотить и переварить, а другая просто живет, не имея никаких экспансионистских задач. Уже по одной этой причине все, что происходит в границах стороны, стремящейся к расширению, не есть ее внутреннее дело. Солженицын отвечает Кронкайту:
"Я говорил уже в Нобелевской лекции: внутренних дел вообще не осталось на нашей планете, нет внутренних дел. Этим отгораживаются тоталитарные правительства: внутреннее дело, и Запад принимает. И в "Письме вождям" я призываю лечить нашу страну изнутри, а вовсе не спрятать наши внутренние дела от мирового обсуждения, такого я никогда не говорил. Вот у вас, в Америке, у вас же внутренних дел нет? вы открыто говорите на весь мир и предлагаете всем говорить о ваших делах, пусть все говорят, кто хочет может говорить. А как Советский Союз - так стена: внутренние дела. Это - не внутренние дела, это - забор, стена, за которой все прячется, и когда-нибудь откроется, но будет слишком поздно. Но разница в том, что вы свой внутренний порядок не навязываете всему миру. Советский Союз в этом отношении не идет в сравнение с Соединенными Штатами, только с Китаем. Только две державы - Советский Союз и Китай( - желают распространить свою систему на весь мир. Соединенные Штаты такой не имеют цели, и это показал весь послевоенный период, тридцать лет после Второй мировой войны. Советский Союз каждый свой шаг сопровождает политическими условиями. И вот я обратился к правительству своей страны, но никогда не обращусь к американскому, я все время оговариваю - я не призываю американское правительство ни к чему. Свое правительство я призываю - не распространять нашу жестокую систему на весь мир. Мы потому должны уйти внутрь, что мы распространяем свою систему на весь мир, а у нас, внутри страны, творятся ужасные вещи. Но это не значит, что если я так призываю Советский Союз, то так надо призывать каждое государство.