Главврач ей понравился. Потому что ничего не обещал. И не смотрел на Снежану, как на самку. И, вообще, был очень смешной. И добрый.
Вениамину Абрамовичу Левину было двадцать девять лет. Он родился в Петрозаводске, позапрошлой весной окончил Ленинградский мединститут, вернулся назад и сразу был назначен главврачом.
Чтобы скрыть свою молодость Вениамин Абрамович носил большие роговые очки. И говорил басом. Во всяком случае, сам так думал. Что говорит басом. Однако бас из него был никудышный. Невысокого роста, щупленький и тщедушный, он с трудом тянул даже на тенора. А, кроме того, очень забавно картавил.
Узнав о том, что Снежана училась в его родной альма-матер и даже закончила два курса, Вениамин Абрамович искренне обрадовался. А потом ужасно расстроился. Потому что без документов принять ее медсестрой не мог.
- Ну, хоть какую-нибудь спгавочку дайте! - умолял он. - Что вы учились! Ну, вспомните хогошенько! Должно же у вас быть хоть что-нибудь! Сойдет любая бумажка из деканата!
Снежана покачала головой. Ничего у нее не было. Никаких бумажек… Ничего у нее не осталось от той, первой, жизни. И от второй осталось только пепелище…
- Стойте! - воскликнул Вениамин Абрамович, когда она поднялась, чтобы уйти. - Я пгидумал! Вы устгоитесь к нам сантитагкой, а потом мы вас аттестуем на медсестгу в погядке должностного госта! Согласны? - он подбежал и схватил ее за руку. - Соглашайтесь! Ну, Снежана Геоггиевна! Я вас пгошу! Соглашайтесь!..
Она подумала немножко. И согласилась.
С жильем ей тоже, можно сказать, повезло. Пройдясь по округе и постучавшись в несколько частных домов, Снежане удалось договориться и снять комнату в нижней Слободке. Совсем недорого и буквально в двух шагах от работы.
Хозяйкой завалившейся хибары, в которой она поселилась, была бабка Лукерья, шебутная, но довольно безобидная старушка.
Когда-то, давным-давно, бабка Лукерья была ядреной бабой, но годы ее не пожалели. Мужа отняла русско-японская война, дочерей Бог не дал, а сыновья все сгинули. Кто в Германскую, кто в Гражданскую. Жила она одна-одинешенька. Поэтому с радостью согласилась пустить жиличку и цену ломить не стала.
Был, правда, у нее один недостаток (а кто без греха!). Любила бабка выпить. И гнала самогонку. Но не на продажу, а, так сказать, для унутреннего употребления.
Оставшись одна с малыми детьми, Лукерья вскоре приноровилась гнать сивуху да приторговывать ей из-под полы. Полицейский пристав, об этом знал, конечно, но, жалел вдовицу, и не трогал.
При Советской власти с частной торговлей пришлось завязать. Советская власть частных торговцев не любила и в конце двадцатых годов всех вывела под корень.
Участковый побеседовал с Лукерьей, ознакомил её с соответствующей статьей УК РСФСР и предупредил на первый раз. Что второго раза не будет. Бабка осознала и торговлю прикрыла. И с тех пор гнала только для себя.
Соседям Лукерья, само собой, не отказывала, когда те к ней обращались за первачом на праздники. Но денег не брала. А меняла на дрова или на продукты. Участковый не стал придираться и махнул на нее рукой…
Хозяйство у бабки было небольшое. Кошка, коза да пяток куриц с петухом, которых она по зимнему времени держала прямо в избе. Управившись с немногочисленными делами, Лукерья доставала крынку с самогонкой и, опрокинув стопку-другую, затягивала дребезжащим голоском слезливую песню о Муромской дорожке да трех соснах. Или о Маньчжурских сопках. И долго еще хлюпала носом, жалуясь кошке на свою горькую судьбу.
Снежане она особо не докучала. А даже наоборот. Приметив, что жиличка в тягости, помогала, чем могла. И жалела… Дурочку… Молодую и глупую…
И зря!
Потому что у Снежаны все было очень даже хорошо!
Работа в больнице ей нравилась. Тошнота практически прошла. Никаких видимых перемен она в себе тоже не замечала. Во всяком случае, все юбки, кофточки и платья по-прежнему были ей впору.
Солнце светило ярко-ярко, а снег был белый-белый! И даже ветер с озера казался ей уже не ледяным и резким, а свежим и бодрящим!
Она чаще стала улыбаться. И почти не плакала.
Потому что перестала постоянно думать о Владимире. Думать о плохом ей не хотелось… И она перестала думать о Владимире вообще!
Ну, почти перестала…
Потому что он ей очень часто снился.
И во сне они снова безумно любили друг друга. И ласкались ночи напролет! То ехали в поезде, то ходили в сопки, то гуляли по набережной… То в Минске, то во Владивостоке… То в Ленинграде, то в Петергофе… Они танцевали и пили шампанское… Владимир целовал ее, дарил огромные букеты белых роз и читал стихи…
Утром Снежана просыпалась вся в слезах.
Но никогда! Ни за что! Ни на что! Эти сны не променяла бы!..
Она даже спать теперь стала ложиться раньше. И вовсе не потому, что бабка Лукерья приучила ее к своему деревенскому распорядку - вставать затемно, укладываться засветло. И не потому, что в быстро выстывающей бабкиной избушке было тепло и уютно лишь на печи под тулупом… А из-за этих самых снов. Хотя никогда не призналась бы в этом даже себе самой…
Впрочем, рано ложась и рано вставая в будние дни, по выходным сидеть в четырех стенах и слушать бабкины песни Снежана не собиралась. И уходила в кино или в театр. А иногда - даже на танцы во Дворец Труда.
А почему бы и нет, собственно!
Ей, в конце концов, еще не тридцать лет, а всего-навсего девятнадцать с хвостиком! Вот состарится, тогда и будет дома сидеть! А пока молодая, будет ходить на танцы, и радоваться жизни!
Во Дворце Труда всегда было людно, шумно и весело!
Снежана делала завивку, надевала темно-синее платье в мелкий белый горошек. Или ярко-алое. И брала с собой черные туфли на высоком каблуке.
И от кавалеров не было отбоя!
Один из них, невысокий кареглазый шатен по имени Алексей, как заметила Снежана, вообще ни с кем, кроме нее, больше не танцевал. Не то, чтобы она этим специально интересовалась. Просто, танцуя с кем-нибудь другим, Снежана всегда ощущала на себе его пристальный взгляд. И наблюдала за Алексеем краешком глаза. А он стоял у стены, как приклеенный, и даже не пытался кого-нибудь пригласить…
К этому времени она уже успела узнать, что ему двадцать пять, что он не женат, имеет комнату в малонаселенной квартире, окончил финансовый техникум и работает старшим счетоводом на «Онегзаводе».
Для новогоднего вечера Снежана приберегла нежно-розовое платье и белые лодочки. И с удовлетворением отметила восхищение у него в глазах…
Это был замечательный вечер! Решив вознаградить своего верного паладина, Снежана танцевала с ним чаще обычного. Неизвестно отчего, но ей было удивительно весело. И она много и задорно смеялась. Игриво поглядывая на Алексея…
И он, наконец, решился. Под самый занавес. И попросил разрешения проводить ее до дома. Так робко и неуверенно, что Снежане стало его жалко. И она разрешила…
С этого времени они стали встречаться почти каждый день.
Алексей покупал билеты на последний киносеанс в Дом народного творчества. И ждал ее после работы. Они смотрели картину, а потом он провожал ее до дома. Иногда для разнообразия они ходили в КарГосТеатр или просто гуляли.
Снежане было легко и приятно с ним общаться. Он был образованным и очень культурным молодым человеком, подавал ей пальто в гардеробе и никогда не садился в присутствии Снежаны первым. Не лапал ее и вообще ничего такого себе не позволял. И даже под руку взять не решался, когда они шли рядом по улице.
Снежана была с ним достаточно откровенна и не стала скрывать, что была замужем и до сих пор не разведена, хотя ушла от мужа еще осенью. Однако о причинах своего ухода, рассказывать не стала. И позабыла упомянуть о беременности…
На самом деле позабыла! По правде!
А в конце января вдруг обнаружила, что ее любимые платья стали ей совсем малы. Сначала Снежана подумала, что просто располнела за зиму. Как это иногда бывает, если есть много конфет. А потом сообразила, в чем дело…