Разбудили меня пронзительные трели звонка. Я открыл дверь и сказал зло:
— Неужели трудно открыть самой! Теперь до утра не засну.
Она, не отвечая, стремительно прошла на кухню.
— С кем это ты пьянствовал? Пользуешься тем, что меня по вечерам дома не бывает!
Меня задел ее вопрос. Какого черта! Мне, конечно, есть в чем повиниться перед Люсей, но совсем не в том, в чем она меня подозревает.
— Ермолаев приходил, — сухо объяснил я.
— На работе не могли наговориться?
— Может, мне разрешение спрашивать, с кем встречаться? — вспылил я.
— А ты и не спрашиваешь!
— Вот и прекрасно.
— Давай-давай! Ничего хорошего из этого не получится!
Я понял, что единственная возможность прекратить затянувшийся диалог — уйти к себе в комнату, закрыть дверь на ключ. Но если это и выход, то на один вечер, на неделю, но никак не больше. Прятаться в собственной же квартире — что за глупость! Да, неуютно жить на вулкане — на работе один сюрприз за другим, а тут еще дома приходится круглые сутки выяснять отношения. Нет, дальше так нельзя, надо что-то делать.
4
На следующее утро я проснулся позже обычного. В голове шумело, видно, менялась погода. Но чувствовал я себя довольно сносно. Может, пренебречь наставлениями врача и все-таки поехать на работу? Ну хотя бы на пару часиков? Я позвонил Гале, заказал машину и попросил разыскать Стеблянко.
Люся встретила меня на кухне бледная и печальная.
— Я не спала всю ночь…
— Кажется, это обычное твое состояние.
— Не говори так! Почему ты всегда хочешь меня обидеть?
Что-то в ее голосе заставило меня насторожиться.
— Игорь, я виновата перед тобой. Прости меня. Я ведь не знала, что у тебя неприятности. Ты давно уже ничего не говоришь о своих делах. Все узнаю от посторонних.
Люся то защищалась, то нападала, и трудно было понять, к чему клонит она разговор.
— А знаешь, — глаза ее заблестели, — может, это и к лучшему? Если тебя… ну, снимут, давай вернемся в Москву! Заживем как люди.
— Меня никто пока не снимает, — холодно отрезал я.
— Ну не надо, не надо так! Я понимаю, что виновата перед тобой, измучила своими истериками, но ведь я прошу прощения. Если хочешь знать, ты тоже во многом виноват: к тебе всей душой, а ты словно зверь.
— Всегда виноват я — это давно известно. Все, что ли?
Когда Люся плачет, вместо жалости я почему-то чувствую раздражение, даже злорадство. Неужели так далеко зашло у нас дело? А ведь когда-то ее слезы… Эх, да что говорить!
Вошел в свою комнату, прикрыл дверь, но ничем не мог заняться. На душе было нехорошо. Кажется, за последнюю неделю было столько всего, что этот разговор с Люсей — мелочь, пустяк, из-за него ли переживать, но я чувствовал: здесь что-то не так.
О, эти семейные ссоры! Вместо того чтобы затоптать, притушить уголек обиды, с каким наслаждением принимаемся мы раздувать костер, подбрасывать хворост, готовые и обидеть и оскорбить, но только не уступить ни в чем!..
Я заглянул в Люсину комнату, жена сидела, неподвижно глядя перед собой.
— Милая Мила… — Я вспомнил обращение, которое придумал в первый месяц женитьбы. Она посмотрела на меня безнадежными глазами, потом в них мелькнула искорка. — Милая Мила, ты меня тоже прости. Может, уехать тебе на родину, пожить там? А вдруг встретишь хорошего человека… Все равно у нас ничего не получается.
Она молча сглотнула слезы.
— Для меня родина там, где мой муж. Без тебя и Андрюшки для меня жизни нет. Только не бросай нас.
— Ну что ты… — Я положил руку на плечо, попытался обнять, но она выскользнула и сказала дрогнувшим голосом:
— Вчера ты приводил какую-то женщину.
— Женщину? — удивленно переспросил я и с деланным облегчением рассмеялся. — Ах, да! Так это была Галя!
— Это была не Галя. И ты прекрасно знаешь, кто.