Стражник кивнул опять. Тут подошел второй пограничник, «тень». Как и положено, он был подозрительнее и угрюмее первого. Толстыми пальцами он забрал объявление и, сдавив, поднес к самым глазам. Перечел раза два, шевеля губами, и даже заглянул на другую сторону. При этом он посматривал и на Мишату, как бы сравнивая буквы с чертами ее лица. Наконец с видимой неохотой вернул Мишате смятое объявление, и оба пограничника отвернулись и устремились прочь, где освободили следующий грохот.
Мишата, ослабев от волнения, откинулась на спинку лавочки.
Граница была позади.
Город медленно заглатывал поезд.
По мере того как снаружи разрастались дома, темнело, будто их изобилие порождало сумерки. Бледные остатки неба виднелись теперь только на самой выси, в щели между рамой вагонного окна и зубчатой линией темноты.
И вот за стеклом проплыли громадные дымящие башни. Со страхом и почтением Мишата смотрела их великое шествие. Когда башни скрылись, Мишата увидела первые огни, означавшие поражение и гибель дня.
Вскоре фонари подступили так близко, что подожгли лампы внутри вагона. Те зарозовели в два ряда, мигнули и вспыхнули, вмиг уничтожив остатки дня за окном. Внешняя чернота затянулась пленкой отражения с фигурами задремавших соседей-земляков, желтым свечением лавок и платочком самой Мишаты. Трудно было приспособить глаз к тому, что творилось дальше: отражение отталкивало взгляд, словно масло воду. Тут Мишата рассмеялась.
Отражение, не имея даже ничтожной толщины, заставляло отказаться от целого мира, поверить в то, что там, за окном, все тот же поезд, набитый уродливыми призраками, а вовсе не влажная ночь, полная благоухания железнодорожной смолы.
— Глупости! — встряхнулась Мишата. — Просто померещилась чепуха какая-то.
Ей стало совсем легко, может быть, потому еще, что всегда так становилось после захода солнца. Какая-то тяжесть исчезала с плеч, мысли делались яснее и глубже дыхание.
Наконец поезд застрял и тяжко испустил дух. Тогда Мишата встала и на онемевших незнакомых ногах направилась к выходу.
По блестящей каменной дороге шли в одну сторону земляки.
Вдали стояли огни, сырой подсвеченный туман и что-то огромное.
Мишата шагнула на твердый камень, в дождливый воздух. Холодная капля упала ей на руку, прохожий на ходу переложил сумку из одной руки в другую, поднял руку со скипетром стражник на площади и дунул в свисток, и вдали отозвалась, завыла труба, по всему городу перекликнулись часовые, стрелка звездного циферблата в разрыве туч скакнула на следующее деление, заплясал в подвале безумный директор, а выше, на трубах и шпилях города, зажглись рубиновые огни, предостерегая от чего-то влажную черноту.
Глава четвертая. Начинается диалогом, а кончается побегом
— Скажите, пожалуйста, где выбирают королев?
— Эт-та, пардон, я не поэл.
— Простите, я не поняла.
— Чет-та я тут недопоэл.
— Простите.
— Пардон.
— Добрый вечер! Можно спросить?
— Спроси, бэби.
— Где выбирают королев?
— Игрушечных в ларьке. А настоящих в Англии где-то.
— А где это?
— Ларек — вон. А Англия дальше.
— Так куда же мне все-таки идти?
— Спроси у мамы.
— Чего ты хотела, дамочка?
— Я только хотела спросить. Где тут конкурс королев?
— У нас отдельно. Есть «Королева» за тридцать пять и «Конкурс красоты», набор. Но сейчас его нету.
— Простите, но я хотела узнать про другое. Вы говорите о предметах, да? А мне нужно — явление.
— Как?
— Ну, конкурс красоты как явление. О нем в газетах писали.
— Не знаю я об этом, дама. У нас — товар.
— Может быть, вы знаете, где Англия?
— Я знаю, что уже десять часов.
— Да?
— И тебе не в Англию пора, а спать.
— Не подскажете, как отыскать агентство?
— Справочное?
— Модельное.
— Не знаю. Я не справочное агентство.
Вечер, дождь и толпа! Дождь подхватывал вечер, удваивал количество огней, да что там удваивал — каждая капелька блистала отдельно, каждая кепка и каждый зонт! Свет сделался жидким, тек ручьями из автомобильных фар, тяжелыми искрами сыпался с крыш. Немного света было смыто на асфальт с каждой лампы, витрины, вывески. Вывески были такие: «Желдорпресс», еще: «…ский вокеал», еще: «Зал ожидания»… Ноги топтали пролитые, растаявшие буквы. Однако обходили — жалея — те, что, упав в лужи, сохранились в целости. Лишь иногда эти буквы разбивались вдребезги колесом сумки-каталки.