— Странно… — задумчиво сказала Мишата, глядя на заснеженные дупла орудий, — столько непобедимых ужасных машин, и некому их защитить, кроме маленькой собаки. О чем думают часовщики? Здесь же горы оружия. Жаль, что нас так мало, можно было бы кроме поезда еще этих грубиянов двинуть, самолеты поднять!
— Ты умоляй, чтобы поезд поехал, — приплясывая и закрывалась от холода руковом, процедила Фара. — Какие еще самолеты! Ты еще в самолеты веришь? Прямо как маленькая. Я и в поезд не верю почти.
— Самолеты летают, — задумчиво сказала Мишата, — я знаю. Ну, или делали это раньше. Мне еще Гусыня, когда по музеям меня водил, показывал их раскраску. Вон у того, я помню, брюхо синее для полета в ясном небе. У того пасмурное, в пасмуре летать. А этот — у него брюхо черное и крыша в созвездиях — для полета в ясную ночь над безветренным морем, где отражаются звезды.
Фара высунулась из-за рукава и посмотрела, но самолет оказался весь обмерзший снегом, и раскраску было не видать. Тут колючий ветер хлестнул так сильно, что Фара пошатнулась и закричала:
— Нету там звезд, а один снег! И все твои самолеты одинаковые, облепились дурацким снегом, чтобы летать над снегами, над дурацкой землей в дурацком снегу и льду! У меня слезы уже идут! Пойдем же наконец к печке!
— Это Фара кричит? — раздался сверху голос Директора. — Привет тебе, милая злюка! И ты, Иванова, поднимайтесь в кабину, отправление близко, близко!
Его счастливый хохот метнулся и растерзался порывом ветра. Директор спрыгнул вниз и, придерживая цилиндр, устремился к языкам. Мишата с Фарой залезли наверх.
— Отогревайтесь быстрее, и за работу! — строго сказал им сторож Богдыханов, указал на поленницы, а сам, отодвинув штору, перебрался через окно на борт паровоза. В руках Богдыханова находился ворох елочной мишуры, флажков и гирлянд, а следом вылезший старик лифтер держал большую вязанку петард. В кабине сделалось посвободней. Мишата с Фарой уселись на дрова и огляделись.
Их спутники кое-как пристроились на ящиках с петардами и на дровах. На полу было натоптaнo снегу, из-под фанерок и шкурных штор задувала пурга, но такой страшный рев-жар бесновался в топке, что пурга тут казалась кстати. Техник, смешной своими шортами на подтяжках и жуткий ребрами и зрачками, как обезьяна, скакал по кабине. Помня его вялым и бесцветным старичком, Мишата удивилась. В тот момент, когда Техник ее увидел, он наклонился за углем, но от взгляда на Мишату вдруг притопнул, обратив свой наклон в первые движения танца.
— Ах, девчушки, — начал он душевным, замирающим голосом и вдруг, стрельнув ногами, закричал:
— Василий Петрович! — гаркнули на него с поленниц. — Не отвлекайтесь…
Молодецки ахнув, Техник провалился куда-то за кучу угля и спустя миг лез уже назад с полными ведрами. По-собачьи раскорячась, так что натянулась и заблестела его потная татуированная спина, он начал остервенело метать уголь в топку, и куски угля вспыхивали прямо у него в руках. Господин и Горбынек тихонько переместились, стараясь занять места подальше от Техника. Третья фигура в углу кабины не шевелилась. Когда накал топки возрос, стало возможно различить Зауча.
— А это чего такое? — в совершенном изумлении обратилась к окружающим Фара.
— Запаслись, — хрипло пояснил Горбынeк.
— Это часовщица! — с мрачной значительностью указал Господин.
— Не успела раньше сказать, — объяснила Мишата, — Михаил Афанасьевич решил ее взять с нами.
— Твои друзья, Фара, — сказала Зауч с достоинством, — пригласили меня на новогодний вечер.
Настало молчание, только Техник распевал, шуруя топку. Фара в недоумении оглядела всех и, наконец поняв, встала. Руки ее по обыкновению уперлись в бока.
— Вот что, — объявила Фара, — это какие-то глупости. К чему нам она? Надо ее немедленно отпустить, понятно?
— Михаил Афанасьевич решил, что она увеличит нашу силу против часовщиков, — добавила Мишата.
Фара опять осмотрелась и теперь уже побледнела.
— Анна Вадимовна, — крикнула она злобно, — идите, пожалуйста, домой, и побыстрее.
— О нет, тут совсем недурно, — ядовито начала Зауч, а Горбынeк, привстав, посоветовал:
— Успокойся, девочка, сядь, никуда она не пойдет.
Не удостоив его и взглядом, только поджав уголки губ, Фара приказала Мишате:
— Спустимся-ка.
Слова прозвучали угрожающе. Мишата вслед за Фарой вылезла снова в метель.
— Друзья! — раздался внезапно директорский голос. Кое-кто высунулся из окошек. — Друзья, — взмахивая руками, воскликнул Директор, — хвала нашим союзникам! Путь открыт! Наш путь открыт, наше время тает. Капитан! Руби якоря! Пробила минута пара!