«Паровозик, повернись ко мне», — молча попросила Мицель.
На своей длинной ниточке он поплыл вокруг себя и остановился лицом к Мицели. Она подняла осторожно руку, чтобы тронуть его, и вздрогнула: внутри паровозина что-то пошевелилось. Но это было всего лишь отражение.
«Сколько всего он проехал на свете, — подумала Мицель, — и сколько в нем разного отразилось…»
Она осторожно взяла холодный паровозик пальцами.
— Я тоже хочу в путешествие, хочу уехать, — попросила Мицель. — Я тебя заберу, чтобы ты, когда соберешься в дорогу, забрал меня.
Мицель продела палец в петлю и, слегка уколовшись, сняла паровозик. Спрятав его под майкой, на животе, она вылезла из елки и пробежала к себе в кровать. И прямо так, обнимая паровозик, заснула. Какие-то необыкновенные ей снились сны, и утром она вспоминала их постоянно.
— Какие? — спросила ее Манька.
— Знаешь, рассказать нельзя. Про старика, который плачет все время, то от горя, то от радости, и слезы разноцветные. Какая-то война, дворец огромный, страшный… А за ним, вдалеке, город, светлый-светлый, легкий-легкий. Стрельба такая, и всё салют, всё салют… Этот паровоз вообще волшебный! Я сегодня назад повешу, а вечером опять тихонько возьму. Я его всегда теперь буду брать.
— А Новый год пройдет, елку разберут, и его тоже уберут.
— Ну и что? Я его перед этим спрячу. Я с ним теперь всю жизнь буду.
— Дай посмотреть немедленно.
— Ночью придешь — увидишь.
— А сейчас? Покажи.
Манька долго смотрела на паровозик, нагнув голову. И Мицель смотрела, какой он прекрасный при свете дня — совсем другой, чем в темноте, но не менее чудесный.
— Видишь? — спросила Мицель.
— Вижу, — ответила Манька. — Паровоз как паровоз. Пошли в столовку, поговорим.
В столовой было пусто, темно. Они сели у дальнего столика.
— Значит, он тебе сны показывает? — спросила Манька.
— Потрясающие!
— Ага, — сказала Манька, — ну понятно. В паровозик она смотрелась. А про зазеркальных детей знаешь?
— Нет…
— Вот то-то! Ты лучше послушай, что я говорю. Этот твой паровоз — наверняка ловушка. Не нравится мне это. Для меня он обыкновенный, а для тебя, значит, волшебный! Говоришь, ты просилась к нему? А он тебе отвечал как-нибудь?
— Ничего не отвечал…
— Слава богу! Нет, ну надо же… Хуже всего, что ты сама попросилась. Он теперь от тебя не отстанет. От него теперь не отделаешься. Но мы попробуем. Смотри: когда все заснут, мы незаметно его снимем и спрячем. А утром куда-нибудь забросим или лучше разобьем!
— Еще чего! Только попробуй!
— Минька, лучше послушай меня. Ты маленькая. Он тебя сожрет — да и всё. Или другая беда какая-нибудь. Я тебе говорю.
— Уходи отсюда! И про паровозик забудь! Это мой паровозик!
— Не твой, во-первых, а общий. А во-вторых, если ты не хочешь, я сама его разобью все равно.
— Ах ты! Вот ты как… Знать тебя не хочу! И попробуй только трoнь мой паровозик!
Мицель расплакалась и убежала в комнату. Когда все дети легли спать, воспитательница сказала:
— Спокойной ночи! Завтра у нас праздник. Утром станем разучивать стихи, потому что потом придет Дед Мороз и нужно его чем-то радовать. Будет очень весело! Засыпайте скорее!
И она ушла. Но от ее слов детям совсем спать расхотелось. Они долго сидели в кроватях и шептались про Деда Мороза и какие будут подарки. Только Манька сказала, что Дед Мороз будет не настоящий, а просто маскарадный дядька. Некоторые обиделись, а другие сказали:
— Какая ты, Манька, противная все-таки! Все время гадости выдумываешь. С тобой жить тошнит! — и даже послышались нехорошие слова.
На следующий день настал праздник. После обеда действительно пришел Дед Мороз, спросил, как звать каждого по имени, и начал с детьми свою игру. Были здесь и догонялки, и пляски. Дети читали Деду Морозу стихи, он взамен читал свой. Веселились до темноты. Когда приблизился ужин и Деду Морозу пришла пора уходить, воспитательница вдруг сказала:
— Дети, вот что я придумала. Дедушка Мороз доставил нам столько радостных минут! Давайте и мы ему что-нибудь подарим!
— Давайте, давайте! — закричали в ответ все дети. — А что же мы ему подарим?