— О восторг! — взревел Колян, вздымая ручищи. — О братья, братья! Начнем же великий праздник, равного которому не бывало! И пусть навеки растает лед отчаяния в наших душах! Сбылось пророчество, от века нам возглашенное! Великий Компас обрел зримое тело!
И грянуло веселье! Завыли трубы, забормотали барабаны. Снеговики стеснились вокруг Мицели, нежно ахая. Еловые прутья, шишки и снег так и посыпались свысока. Ее же охватывало безразличие. Она опять закрыла глаза и, долго ли, коротко ли длился праздник, уже не осознавала. Только почувствовала, что ее снова подняли, и расслышала взволнованные возгласы:
— Гляди, она заиндевела!
— Заморозили! Заморозили!
— Уже не трясется даже.
— Бубубу…
— Бабубы…
— Бабу бы!
— Бабу!
— Ей бабу надо!
— Эй! Эй! Федотова! Нюша! — раздались крики и прокатились вдаль.
Снежные бабы пролезли к Мицели.
— Да что ж вы творите, ледоеды! — запричитали бабьи голоса. — Первичную природу ее всю выморозили!
— А чего же сделать? Трением, может, согреть?
— В кузницу несите! — приказал скрипучий и важный голос. Все так и покатились в сторону.
Меньше чем через минуту Мицель пихали вовнутрь снежного холма, полного дыма.
Ее подтащили поближе к печи, горевшей в сердцевине берлоги. Здесь стояли ведра и громоздились ледяные кирпичи, частично талые. С другой стороны печи вздымались дрова. Серый разровнял их ногой, свалил на них Мицель и тут же отступил, заслоняясь от жара.
Мицель оказалась лицом к печи, к горячему ржавому боку. Здесь было тепло и даже пар не шел от дыхания. Но глаза заслезились от дыма.
Мицель почувствовала, как тепло проникает в мороженый тулуп.
Нос и щеки уже оттаяли и больно горели, исколотые тысячью иголок.
Хуже всего было с ногами, которые лежали далеко от печки, по-прежнему прищемленные морозом, и не хватало сил подтянуть их к теплу. И руки были как будто раздавлены ледяным колесом. Но паровозик в них был живой, и чувствовалось, что и руки живы, оттают. Смертельный ужас холода стал покидать Мицель. Она немного поплакала, но слезы шли теплые и скоро закончились, высохнув возле печки.
— Снегу еще растопить, купать ее велено, все земляки купаются.
— Назначить потопника, сидельца, водоноса, воспитателя, — бубнил у выхода Серый.
— Сейчас огласили: утром собираем экспедицию к месту обретения. Вы оба призваны.
— А еще кто пойдет?
— Ледопыты будут, Пуговкин, Жирный. Жирный будет изучать следы земляка, чтобы дознаться о причинах бегства, он в страхах хорошо разбирается. Немного баб тоже отправятся, прибраться в том месте.
— Федотова-то здесь останется.
— Федотова! Ты бы волосы себе перетыкала, почтения, что ли, ради.
— Я завтра облепиховых себе наломаю. Сейчас облепиховые ветки носят.
— Дров еще потребуется, слышишь, Серый.
— Пусть Серый сходит, охладится.
— А чего вы так говорите: Серый, Серый? — спросила, приподнявшись, Мицель. — Вы же оба белые.
Снеговики застыли, словно каменные. Только Серый совладал с собой. Быстро пиная и встряхивая собратьев, он в несколько секунд выстроил и поровнял всех, и вот уже снеговики стояли пред Мицелью в ряд, согнувшиеся в глубоком поклоне. Серый выступил вперед и, волнуясь, с торжеством промолвил:
— Славна минута вашего пробуждения, о нежданная! Ликует обитель наша! Возблистала надежда в сердце каждой двуногой твари! На ваш же вопрос отвечу: мы с братом однолепки, из одного снежного слоя вылеплены, и оба создателя наши носили имя Серый; согласно обычаю, эти имена и нам присвоены. Нет ли у сиятельной еще пожеланий?
Мицель посмотрела внимательнее на их добрые взволнованные физиономии, и на сердце у нее стало легко.
— Не надо меня купать, — попросила она.
Часть вторая. Конец Планетария
Глава первая. Паровозик завозит Мишату все дальше и дальше
Трудно маленькой девочке в городе, захваченном партизанами, особенно если она совершенно одна. Нужно быть разумнее всех, осторожнее всех, внимательней, чутче, неуловимее всех.