Мишата очень старалась, но получалось у нее хуже всех, жвачки отлипали от палки вместе с монеткой. Иные уже набрали рублей по восемь, а у Мишаты еле скопилось два. Больше всего было у Гусыни: на его палке торчал еще гвоздь, и им Гусыня накалывал те жвачки, что потеряла Мишата.
— Это потому, что ты несвежие лепила, черствые! — радостно объявил он Мишате. — И растоптанные к тому же, с песочком. С дороги подымала? Ну и дура! А я недожевки собираю, — он отогнул ухо и показал прилепленные там катышки. — Народ перед едой вынимает, но стесняется на пол бросать, а прилепляет снизу на столик. Они внутри всегда липкие, даже вчерашние.
Соня услышал и кисло спросил Гусыню:
— А что же ты, набалдашник, сразу ей не объяснил? Да еще то, что она роняла, себе забирал? Сколько у тебя жвачек отлипло? — обратился он к Мишате.
— Четыре.
— Ну, гони четыре рубля, — равнодушно приказал Соня.
— Ты что, оващел?! — заревел Гусыня. — Там в двух местах было по полтиннику, а в третьем вообще десятик!
— Четыре рубля, — промямлил Соня, глядя по-рыбьи, — за то, что лихуешь.
Гусыня побагровел, крякнул, топнул от ярости, но более возражать не решился. Он сунул руку в свои штанищи и выгреб мокрую мелочь.
— Подавись, кишка! — швырнул он монетки.
Соня вяло перебрал их и два рубля возвратил Мишате.
— Пополам, — и, не дожидаясь ответа, побрел куда-то.
— Ах ты, выползок, — беспомощно сказал Гусыня, глядя ему вслед.
— Возьми, мне не надо, — улыбнулась Мишата и протянула Гусыне деньги.
Но тот лишь махнул рукой.
— Все равно потом в кучу свалим — еду покупать, — сказал он расстроенно. — Оставь у себя пока.
Подошла Фара, взяла Мишату за ладонь, заглянула туда и фыркнула.
— У вас сколько?
У нее был насморк, что ли, губы распухшие. На шее намотан старенький полосатый шарф, одним концом свисавший почти до земли. Вместо юбки оказались брючки, они были коротки, и из-под них торчали зябкие щиколотки. Без носков.
— Одиннадцать, — сказал Гусыня.
— И у меня восемнадцать. Что купим?
— Давай сгущенки! — радостно проревел Гусыня.
— Тушенки, — проворчала Фара.
Они перелезли через забор.
Магазин был в городе, среди домов, но недалеко. С банкой тушенки, хлебом и пустым перпендулием они вернулись назад, в зоопарк. Расположившись под скульптурной колонной, они принялись открывать банку. Делалось это так: банку терли об асфальт, чтобы наголо сточились бортики и крышка отпала. Гусыня наблюдал жадными глазами.
— Жижа-то вверху, а мясо внизу. Она вытечет. Чего ты банку вниз головой-то гоняешь? — говорил он Фаре. — Поставь ногами.
— Вот присосался, хобот! — закричала Фара, пугая черными зрачками. — Тепло на улице, тепло! Жир давно растаял и наверх переплыл, видишь? Понял? Заткнулся?
Гусыня, надувшись, отвернулся и стал разглядывать белок. Они ловко скакали, и на каждый прыжок Гусыня одобрительно кивал с видом знатока, и губа у него оттопыривалась.
Фара раздраженно гоняла банку и наконец перевернула и выломала крышку. Потом постелила газетку, поставила банку, оглянулась, нагнулась под ноги соседним людям, взяла там пустую бутылку, хлопнула о бортик дороги и оставшимся горлышком с длинным лепестком стекла нарезала хлеб.
— Садитесь! — пригласила Фара. — Гусыня! Что ж ты грязную тарелку суешь, не видишь, кто-то уже поел из нее? Что же ты даже вилок не добыл, перпендулий не накачал?
Гусыня сходил к ларькам и принес чистую тарелку. Они не торопясь позавтракали.
Потом человек десять собралось в фонтане мыться и стирать одежду.
— Здесь это необходимо, — говорила Фара, намыливаясь, стоя по колено в воде, — а то сразу зарастешь тропическими лишаями и всякими там клещами. Вот метрошные дети вовсе не моются, наоборот, накапливают на теле железную пыль. Она их от магнетизма защищает, а заразы никакой у них там внизу нет. Другое дело мы. Три веселей! — И она тряслась и подвывала от холода, но терла себя и терла. Гусыня мылился прямо в брюках.
— Так удобнее брюки-то стирать, на себе-то, — говорил он радостно, — а носки, глянь, я на руки надел! Они у меня вместо мочалки и заодно суперстираются.
Мишата тоже вымылась и выстирала одежду. Все пошли обратно в Планетарий, неся на головах мокрые узлы. Только опоясались: кто рубашкой, кто юбкой, чтобы не рассердить жильцов.
— Они ненавидят, если кто-то голый идет, — объяснила Фара.
Сад вокруг Планетария уже подсох, хотя глубокая трава оставалась мокрой. Опять кто-то шарахнулся в чащобу — бредун или, может, олень?
Они прошли по бумажному коридору и свернули на этот раз в боковую дверцу. Железная лестница вела прямо вверх. Когда пришла очередь Мишаты высунуться в люк, она поразилась.