— И сейчас?
— До сих пор. Мне теперь никого нельзя целовать — заморожу.
— Ты преувеличиваешь, — сказала Мишата, — телесный холод так легко не присваивается.
— Однако, если я тебя поцелую, у тебя губы заиндевеют.
— У меня в любом случае нет, на меня не действуют земные виды мороза.
— Тебе губы отшибет в одну секунду.
— Да нет же. Давай попробуй.
Мишата присела перед Ниткой и приблизила к ней лицо. Нитка глядела неуверенно. Голубенькие слабые ее губы шевельнулись:
— Только недолго.
Мишата поцеловала ее и ничего необычного не почувствовала.
— Видишь, всё по-нормальному.
— Ты просто не успела, — прошептала Нитка, — холод только сейчас выступает.
Тогда Мишата снова нагнулась, задержала дыхание и прижалась к ее губам. Ничего не чувствовалось, кроме шершавой кожи. Мишата ждала долго, пока хватало дыхания и терпения сидеть согнувшись в неловкой позе. Наконец оторвалась и сказала с улыбкой:
— Послушай, всё у тебя в порядке.
Нитка сидела бледная и не поднимала глаз. Потом тихо сказала:
— Я твоего тепла тоже не почувствовала. Это не у меня всё в порядке, это у тебя что-то не в порядке. Ты страннее всех нас.
Глава пятая. Впервые отчетливо слышится тиканье
Настал вечер. На огне выкипал компот. Он плескал, дрова шипели… Яблочный и грушевый пар подымался под купол.
Отверстие люка, над которым недавно сидели Мишата с Ниткой, померкло. Мишата лежала, пристроив ноги к горячему боку ванны, лицо обратив в высоту. Она решила дождаться момента, когда отверстие совсем почернеет и в нем выступят звезды. Они должны были появиться: вечерний ветер изорвал облака.
На ногах находился один Гусыня, огромной палкой перемешивавший варево.
Это он придумал компот. Они с Самоделкиным лично обколотили две груши и две яблони на аллее и, торжествуя, явились с набитыми пакетами. А вместо сахара принесли сахарной ваты, которой удалось наловить на ветру.
Гусыня собирал с поверхности компота мелкий мусор, пробуя, довольно мычал и дул на обожженные пальцы.
— Восемь машин разбомбили, — делился он со всеми, но никто на него даже не смотрел. Он заговаривал об этом в восьмой раз. — Я залезаю на грушу, — рассказывал с радостью Гусыня, — такую, чтобы пара машин внизу стояла. И главное — мощно тряхануть… чтобы удар был кучный, чтобы груша разом всеми фруктами ломанула… По капотам им, буферам, по башкам… Как сирены завопят! Как жильцы побегут!
— Да затырьcя, дундук! — закричали несколько голосов. — Невозможно по сотому разу!
Гусыня обескураженно молчал, ворошил рыжие космы. Но обиды его хватало на недолго. Через несколько минут он опять начинал рассказ.
— Это у четвертого дома, что ли? — печально спросил наконец Соня.
— Ну да, — обрадовался Гусыня, — его самого.
— Что же ты, дышло, жильцов-то свирепишь? — брезгливо спросил Соня. — Это же самый близкий к нам дом. Не мог отойти хотя бы на квартальчик подальше?
— А где там груши? Где?
— Тебе, что ли, груши дороже крова? — со злостью спросил Соня. — И ведь знаешь, что жильцы и так волчатся на нас. Ведь сам по ним слюнявые пузыри пускал! А потом в результате что было — помнишь? Хочешь повторить? Чтобы тебя на этот раз поймали и отправили в вечные грузчики, эскалаторы вертеть или на фабрику календарей?
— Это Пушкин придумал пузыри! — закричал Гусыня и бросил палку в компот, а руки отер об голову. — Он пушку смастерил Световую эту дурацкую!
— А кто придумал плевать на нее, чтобы слюни кипели? Не ты? — поинтересовался Соня.
— Пушкин тоже! — Гусыня швырнул грушей в направлении Пушкина.
— Не ври. Пушкин воспитанный. Он ни разу в жизни не плюнул.
Мишата повернула голову к Пушкину. Тот тихонечко сидел и, ни на кого не обращая внимания, читал. Книга еле заметно покачивалась у него на руках, по строчкам бегал стеклянный шарик. Этот способ с шариком умел только Пушкин. Буквы выскакивали внутри шарика увеличенные и к тому же подсвеченные, ведь шарик собирал в себе свет. Так читать можно было даже в очень темных местах.
Мишата подобралась и заглянула в книгу, которую читал Пушкин. Книга была по небологии: след груши пересекал изображение созвездий.
— Это здесь ты книгу нашел? — спросила Мишата. Пушкин посмотрел на нее и кивнул с недовольным видом. — А мне говорили, здесь не валяется ничего интересного.
— Я целую библиотеку собрал, — проворчал Пушкин. Он встретил Мишатин взгляд и уже без неприязни добавил: — Тут раньше столько всего было! Целые небесные представления воздвигались. Проектор вверху творил небеса. Все начиналось с заката, потом, когда темнело, разыгрывался спектакль из жизни звезд и планет. А кончалось все восходом солнца: оркестр играл радостный гимн, звезды гасли, птицы взлетали, с крыш съезжал снег! — и очки у Пушкина сверкнули. — Представь, каждый день тут происходило заклинание Солнца, показывалось, как оно восходит и уничтожает тьму! Неудивительно, что Планетарий закрыли. Мы хотели потом сами что-то похожее сделать, разжигали костры даже там, за экраном, но только пол прожгли да сами страху натерпелись. Ну и бросили. И очень хорошо, что у нас не вышло. В центре города Солнце заклинать! Сейчас-то! Это не шутка… Кто знает, что тогда с нами было бы? Нас сразу бы тогда тоже… закрыли.