Тут минута усталости настала для детей. Злобно белело Сонино лицо, расползлись губы у Бомбелины. Ниточка всхлипнула. Мерзкими словами тошнило обкиданного Оплеухова. Пушкин, не сказавший ни слова, и Мишата, которая единственная ни разу не взяла камень, молча смотрели в лица друг другу.
в бреду распевал Гусыня.
Кто-то нервно рассмеялся… Апатия охватила всех. Отогнать бредунов было, видимо, невозможно. Но и самим бредунам, тупо возившимся у подножья, надеяться было, очевидно, не на что. Штурм провалился, теперь предстояла изнурительная, тоскливая осада.
Мишата сказала:
— Пойдемте попьем чайку, а то совсем потухнет костер. Все равно тут, в окошке, мы сейчас не нужны.
— А ведь я испугалась сначала, — призналась себе Мишата.
Главное, что она испытывала, — печаль и утомление. и Мишата сказала стучащей зубами Фаре:
— Ведь еще ничего не кончилось! Ты не размякла?
— Сама ты мякла! Со мной все отлично.
— Пойдем поднимемся пока на купол? Оглядимся.
Висела маленькая ослепительная луна, и все серебро над Мишатой и Фарой сияло. Они прислонились спинами к куполу и стояли, раскинув руки, закрыв глаза, чувствуя, как и спереди, и сзади проникает им под кожу прохладный лунный загар. Кишение бредунов внизу неслось равномерно. Мишата стояла, Вслушиваясь, и вдруг поняла, как далеко углубилась ночь.
«Весь город давно спит, одни мы шумим, — подумала Мишата, — но мы тоже скоро уляжемся…»
Она открыла глаза и оглядела горизонт. Нет, город спал не полностью, в ближайшем к Планетарию доме горело несколько окон. И еще увидела Мишата главную аллею Планетария, обведенную лунным светом, узорные ворота в ее конце, причудливые тени на дороге и травах, два закрытых грузовика без огней, тихо подъезжающих к воротам и на колеса наматывающих узоры тени.
Любопытство и удивление вызвали эти грузовики, с такой вежливой осторожностью подкатывавшие.
Сбоку у одного было написано «Почта», а у второго — «Хлеб», будто кто-то решил поддержать осажденных в крепости детей письмами и едой.
Морды у грузовиков были самые простодушные. И вели они себя не как другие: вместо того чтобы с храпом напирать и коптить, деликатно, беззвучно медлили… Мишата покосилась на Фару. Та стояла не шевелясь. Вдруг, не двинув ничем, кроме руки, она схватилась за Мишатино запястье. И еще прежде, чем Мишата осознала, как ужасно изменилось Фарино лицо, она содрогнулась от этих пальцев, буквально за миг ставших холоднее льда.
А в следующий миг передний грузовик вспыхнул бело-синим огнем и с диким воем ударил ворота.
Створки чугунных бревен выгнулись и разлетелись, как крылья бабочки. Разрывая блеском и ревом ночь, грузовики отшвырнули аллею и вломились в сад.
Подобно волне отлива, прокатился от Планетария Вглубь вой обреченных бредунов… Стреляя грязью, передний грузовик развернулся, приотъехал назад, а потом с разбегу только что ушибленной мордой ударил в Планетарий, пробил его, ушел в него носом, лбом, затылком до плеч. Купол подбросил Мишату с Фарой, кинул их к самому люку. Перед прыжком в темноту Мишата глянула вниз и успела увидеть, как сыплются наземь из кузовов черные бобовики, пехота Часов.
Глава десятая. Мишата и Фара опять идут вброд
Едва скатившись по лестнице в коридор, они были сметены общим бешеным бегством.
Соня совершал огромные скачки с таким видом, будто исполняет важный и серьезный труд; падал, скользя на бумагах, Пушкин; плача, держались за руки Нитка и Бомбелина; спотыкалась Пудра, семенил Самоделкин, орал Опахалов, полз Оплеухов, волочился Сказалдов, и последним топал Гусыня, по такому случаю даже очнувшийся от бреда.
Почему все бежали в одну сторону, в сторону своих постелей, хотя умнее было бы рассыпаться, спрятаться в бессчетных тупичках и комнатах здания? Почему изменили им навыки беззаконной жизни, не помог охотничий опыт, отказал рассудок, покинуло мужество? Потому, что слишком внезапно и безнадежно изменилось их положение и, ослепленные ужасом, они позабыли все, кроме желания закрыться с головой одеялом…
— Прут, прут уже по лестнице! — надрывался Оплеухов, в безумии тыча назад.
Там, в темноте, с кошмарной четкостью звучал стук часовщиков, спрыгивающих на закиданный дрянью пол метеоритного зала.
Как только выдержал веревочный мост под толпой детей, ошалело рвущейся ко спасению? Цепляясь, срываясь, воля, они ссыпались в яму — а тем временем огромную пустоту купола уже пробили лучи фонарей.