— Есть?! И она хороша собою в лицах?
— Ха-ха!
— И не шевелясь сумеет?
— Сумеет!
— Но манекены все лысые!
— Ради надобности обреется, не волнуйтесь!
— Но сумеет ли она оцепенеть в прекраснейшем жесте, как это умеют манекены?
— Да она в детстве хотела идти в манекенщицы! Да она девочка, воспитанная снеговиками!
— Но сможет ли не моргнуть, какой бы ужас перед нею ни открылся?
— Подумаешь! Да она встанет в витрине, где хвастают летней одеждой. Там все истуканы в черных очках, и она такие наденет. Только, — добавила Фамарь и пальчиком прицелилась в нос Дидектора, — мне что-то странно, что вы сомневающийся такой. Какой-то вялый для Дидектора! Это когда ни секундочки ждать нельзя! Подумаешь! Сами справимся! Сидите в своем подвале! Очень вы нам нужны!
И она бросилась колотить в двери подвала. Но Дидектор заградил дверь всем туловищем. Бледный, он приказал:
— Не сметь действовать в одиночестве! Запрещаю. Только под моим руководством!
— Сдался нам такой бормотун-руковод! Обойдемся!
— Что ж, — мрачно отозвался Дидектор, — мне тяжело это решение, но если вы захотите действовать сами, я буду вынужден поставить в известность педсовет.
— Ах ты чудовище! — ахнула Фамарь. — Ты не смеешь нас выдавать!
— Увы, — промолвил поникший Дидектор, — я скорее выдам двух безрассудных детей, чем позволю им обречь себя на гибель.
— Ладно, — скрипя зубами, процедила Фамарь, — так уж и быть, возьмем и вас тоже.
— Это лучше, — одобрил Дидектор. — Жду вас сегодня ночью, а вход через будочку бомбоубежища, что во дворе.
После обеда открыли дверь, думали, что найдут одни косточки; глядь — сидит целая и мрачная Фамарь. Что учителям оставалось? Они ее отпустили.
Фамарь не врала, что у нее есть такая подруга. Эта девочка, Мицель, выслушала всю историю и сказала:
— Странный человек. Но надо так надо.
Ночью они выбрались тайком из квартиры и проникли в подземелье Дидектора. И он выбрил Мицель острой шпагой.
— Что известно о манекенах? — спросила за чаем Мицель.
— Все они были люди, — сказал Дидектор, — но потом пошли в специальные агентства, где из них сделали изваяния.
— Зачем же они согласились?
— Их обманули.
— А почему они живы?
— Этого я не знаю, — сказал Дидектор. — А почему живы снеговики?
— Снеговик оживает, если кто-то пробудит его ласковым словом, — сказала Мицель, — но сам, без помощи, не оживет никогда. Обычно, если дети скатали снеговика, его братья приходят в полночь, пробуждают и уводят с собой.
— А я часто видел, — сказал Дидектор, — что поутру снеговик разломан.
— Нет, — сказала Мицель, — снеговиков никто не ломает. Просто есть обычай: уводя новоожившего, снеговики делают на его месте снегового, чтобы никто не заподозрил оживления. Делают в точности такого же, и даже дети, которые вылепили первого снеговика, не заметят разницы. Вот этого снегового могут и разломать мальчишки.
— А снегового тоже можно оживить?
— Нет, нельзя. Увы, снеговикам не дано сотворять жизнь. Они могут только оживить сотворенное земляками. Впрочем, дети без снеговиков тоже ничего оживить не смогут: надо знать специальные слова. Добрые слова для сделанного добрыми руками.
— А манекены тогда, — крикнула Фамарь, — должны оживляться руганью! Если изругать манекена гадкими словами, то он просыпается от злости!
— Может быть, — сказала Мицель, — ведь в снеговиках и манекенах много общего. Снеговики тоже не умеют закрывать глаза, поэтому спят, заслоняясь руками. Что гадать? Завтра мы всё узнаем.
И поутру они отправились в магазин.
На подступах к магазину «Детский мир» Мицель оцепенела стоймя. Ее, как куклу, занесли вовнутрь, и Дидектор объявил заведующему:
— Примите в дар от нашей школы такую вот Маню-манекенщицу, ныне куклу, а в прошлом отличницу!
Заведующий очень обрадовался и велел нарядить Мицель в самое красивое платье.
Мицель установили на серебряный куб в витрине и надели ей модные очки. Рядом, на шарах и пирамидах, стояли другие манекены, некоторые без голов. Мицель стояла и повторяла слова цепенящих стихотворений, чтоб не шевелиться. Манекены тоже не двигались.