Мишата упала на колени и принялась отгребать горячий снег и пепел, пока не появилась сначала рука в обугленном рукаве, потом плечо, шея и наконец мокрый зажмуренный глаз.
Директор лежал живой, но без сознания. Ветер дул на его обтаявшую голову и холодил ее.
«Скоро очнется», — подумала Мишата, а пока стала собирать, что могла: и зонт нашла, и велосипед, и саквояж. Все было цело, только у велосипеда сгорели оболочки колес и немного — сиденье.
Она отволокла все это поближе к Директору и заглянула в ямку. Один глаз был уже приоткрыт и моргнул.
Мишата присела.
— Михаил Афанасьевич! Мы спасены!
Глаз смотрел сквозь нее, припоминая. И вдруг заволокся сумраком. Директор закрыл свой глаз обратно.
— Чего это вы закрыли! — затормошила его Мишата. — Открывайте! Все кончилось!
Но глаз закрывался все горестнее, все крепче.
— Вы жалеете паровозик, что ли? Не надо! Его тут, может, и не было! Главное — мы спасены!
— Мы погибли, — прохрипел из-под снега Директор.
— Ну что вы! Поднимите голову, посмотрите — пожар перестал.
— А я буду гореть вечно!
— Да что же это! — вскричала Мишата. — Или вы хотите, чтобы нас поймали? Они зажгли лес, чтобы нас погубить, и теперь обязательно пойдут искать наш пепел. Надо уходить, и поскорее, здесь становится опасно.
Тогда наконец-то Директор сел. Хватаясь за воздух, нащупал ноги и выпрямился. Огляделся. Молча указал на велосипед, саквояж и зонт. Подобрал и нaвьючил все это, пошатнулся и побрел прочь, давя потухающие угольки, увязая в горелой смеси. Цилиндр его поник. Мишата ступала следом, осторожно прислушиваясь.
Глава вторая. Героям приходится забыть об отдыхе и разбить стекло
Мир лежал в беспамятстве ночи. За спиной в полгоризонта стояло багровое зарево.
Пылало восемнадцать секторов свалок, обочины дорог, перелески, мусорные хребты, масляные ручьи. Долина медленно затоплялась коричневой водой. Ветер гнал через холмы лохматые, дикие табуны пламени. Гул поднимался в небо, смешанное из черного и розового дыма.
А спереди, из тьмы, с горизонта, вытягивался угрожающий вой. Вдали, у перелеска, выползли лучи света и синие вспышки. Вот они скрылись, появились опять… Огни выскочили впереди, за ними еще и еще… Путники бросились в сторону, в снежную канаву.
Другого укрытия не было. Внутренний склон канавы хранил изогнутую тень, недоступную свету с дороги. Мишата, не повредив нежную поверхность сугроба, прыгнула и вонзилась в самую середину тени. Но Директор зацепился ногой за дорогу и упал поперек, пробив сугробий хребет. Велосипед остался на дороге. Директор закричал, но вой партизанских машин утопил его крик. Мишата распласталась по стенке канавы, стараясь сплющиться, сколько возможно, и приоткрыла правый глаз.
Ночь над головой лопнула. В воздухе летел велосипед, поворачиваясь с боку на бок. Громадные кубы машин стали перелетать через Мишату. Вой их был невозможен. Сквозь фонтаны безобразного снега мелькала кровавая броня бортов с намалеванными белой краской знаками и заклятьями, на крышах поворачивались смертоносные трубы, извивались черные змеи шлангов, а между ними ослепительно вертелись мельницы синего света. Секунды вытянулись и медленно рвались, как резина, и Мишата ждала, что вот ударят тормоза и со скользящих машин посыплются топоты и крики партизан… Но машины промчались мимо, и ночь начала медленно сворачиваться назад, меркнуть, тухнуть, опадать… Велосипед рухнул в снег.
Спустя еще минуту они шагали, трусили, бежали на цыпочках по дороге. От усталости Мишата шаталась и Директор шатался тоже. Он пробовал катить велосипед, но тот, изогнутый и помятый, все время съезжал в канаву, словно испугался навсегда и мечтал лишь об укрытии.
— Скоро они приедут на пожар, — сказала Мишата, — и обнаружат, что нас нет.
— Да, — ответил Директор.
— Тогда они бросятся в погоню.
— Да, — сказал Директор.
— Нам надо срочно искать укрытие на день. Но я боюсь, здесь нету укрытия.
— Нет.
— Значит, остается бежать быстрее.
— Бежим.
И они побежали быстрее, быстро, как только могли. Но безнадежен бег по декабрьским пустырям. Их просторы подымаются и тянутся к небу, словно равнодушные ладони, предлагая двух иззябших и обугленных путников любому глазу, что пронзает окрестность.
Теперь Мишата с Директором знали, кто устроил на них охоту. Красные партизаны! Поработители пламени! Свирепый партизанский род, от одного упоминания которого трепещут жители развалин и недр! Сейчас, облаченные в несгораемые шкуры и белые черепа, партизаны душили огонь и рыскали среди елок, а может быть, уже перегородили дороги, окружили поля.