Бормотехник тогда работал распределителем тока в службе «Мосгорсветло». За три дня до того Бормотехник, замечтавшись, запутался: повернул неверно электрокран, и зеленый ток для пешеходных светофоров потек в фонари. Всю ночь город освещался зеленым светом, октябрьская листва стала опять июньской, встречные дамы превратились в русалок… Но был истрачен полумесячный запас зеленого тока, а новый нельзя было достать скоро. Пешеходным фонарям нечем стало преграждать дорогу машинам, люди ходили только вдоль дорог, а машины так чудовищно размножились, что валили сплошным потоком и лезли даже на тротуары.
— И что же мне сделать с тобой, Капитонов? — устало спросил председатель и откинулся в кресле. — Или выкидывать совсем, или, в виде исключения, на время спустить тебя вниз, погонщиком, чтоб ты сам все это расхлебывал?
И он, отняв руку от бровей, указал в окно. Там воздух дрожал от автомобильного рева, и два регулировщика, изнемогая, колотили своими жезлами по рылам и крупам обезумевших машин. Техник стоял, глядя вообще.
— Выбирай, — сухо завершил Председатель, — либо берешь белeдын, либо мы расстаемся. Ну?
— Нет, — угрюмо выдавил Бормотехник. Больше он ничего не говорил, а его никто и не спрашивал. Через пять минут он оказался за дверью в старом оранжевом жилете, штопаной фуражке, и всего-то при нем было вещей, что полупустая кожаная торба с затупленными инструментами, которые застучали, когда он побрел, словно кости.
Правда ли, что Бормотехник затем воевал на чугунных броневиках Горбынека? Бортовые журналы немногословны. Если Бормотехник действительно участвовал в той войне, то после поражения еще больше зачерствели его повадки: красться, съеживаться, бормотать.
За множество лет жизни в заброшенной башне Бормотехник ни разу не обнаружил себя.
Но странно: его имя было известно детям. Кругом размещались большие дома со множеством мелких окон, зловещий Электрозавод, метро «Электрозаводская», река. Детей было много во дворах. У них было принято, забрасывая подальше что-нибудь острое — железяку, доску с гвоздем, — нашептать:
чтобы острая вещь никого не ранила.
Одиночество глуховатой жизни Бормотехника лишь раз было нарушено.
Случилось так. Правитель завода захотел изготовить железные шары-подшипники. Потом эти шары предполагалось засыпать в трамвайные колеса с целью смягчения хода.
Стали рыть во дворе шаролитню-шахту. Мысль была брызгать в шахту расплавленную сталь, чтобы капли застывали, округляясь в полете, как некогда округлились и застыли планеты небес — такие же капли, брызги взметнувшейся вселенной.
Потом, правда, из этой затей ничего не вышло: шары получались разного размера, как различны и размеры планет; трамваи приплясывали на бегу.
Во время строительства вышла беда: из реки Яузы, текшей рядом, за ночь набиралась в шахту вода. Вода была чистая, забытые инструменты лежали в ней ясные до последней мелочи, и рабочие, приходя с утра, с удивлением показывали друг другу и называли их, словно имена знакомых, увиденных по телевизору.
Для откачки воды правитель завода придумал использовать насос со старой башни. В обеденный перерыв, когда другие рабочие ныряли в ледяной воде шахты и загорали потом на отвалах земли, один специально назначенный бортмеханик приблизился к водокачке.
«Йо-банана!» — услыхал у дверей помертвевший Бормотехник.
Пока бортмеханик недоумевал, широкой рукой потряхивая запертую изнутри на гвоздик дверь, Бормотехник на дрожащих цыпочках бежал вверх по лестнице.
В довольно широкую щель бортмеханик просунул тяжкий гаечный ключ, поддел и вывернул гвоздь. Башня встретила бортмеханика прохладой. Какой-то шорох послышался сверху. Бортмеханик задрал голову в высоту, пробитую столбами пыльного солнца, но все было тихо.
«Яхта!» — выругался опять бортмеханик. Свой ключ он прислонил к двери изнутри: «пусть потужит», сам же налегке пошел вверх. Лестница, оборачивая его вокруг себя, вела медленно. Вдруг скорый бег послышался бортмеханику. Он насторожился и решил спуститься за ключом. Поднял ключ и, бранясь, решительно затопал по лестнице. Поднялся в насосный чердачок, увидел глыбу насоса и сразу стукнул ее ключом, испытывая. Удар попал по колесу, резиновый ремень рассыпался в пепел, но само колесо не двинулось, так как его ржавчина давно срослась с ржавчинами соседних колес. Вид механизма, давно погибшего во сне, разбудил в бортмеханике гнев: «Зря, гонобобель, лез!» Он добавил-бабахнул еще раза два по бессмысленному мотору — столб солнечного дыма, проходившего в люк, забеспокоился. Движение привлекло бортмеханика, и он, поворотясь, с внезапной яростью швырнул ключом по лучу. Ключ исчез в люке, хлопнул, что-то тихо осыпалось. Бортмеханик стоял, ошарашенно глядя вверх. Постепенно гнев уступил досаде на себя. «И что это я», — подумалось ему. Пришлось лезть за ключом по лесенке. Здесь, в огромном солнечном зале с гигантским котлом посреди, бортмеханик пошел вокруг по узенькому проходу, пачкая левый рукав в рыжем кирпиче, правый — в рыжей ржавчине. Нагнувшись, он отыскал ключ и тюкнул для проверки стенку котла, но не услышал эха. Бортмеханик стукнул сильнее. «Не гулок», — удивился он. Мысль, что котел полвека отключенной водокачки полон воды, удивила его. Отложив ключ, бортмеханик по лесенке выбрался на железную поверхность котла. Немного потребовалось времени, чтобы обнаружить люк, ведущий внутрь котла, но — что это? — у люка отсутствовала ручка: начисто спилена! Открыть было невозможно, а ключ, чтобы подцепить люк, остался внизу. Бортмеханика ударил пот. Он осознал, что напрасно и неизвестно зачем залез на самую вершину водокачки. Силы его покинули. И, вяло шевелясь, почти ползком, он спустился, подхватил ключ и навеки покинул башню.