Вот. Жили, жили мы какое-то время… Снеговики очень ту девочку полюбили. Уже весна приближалась… Уже и сроку снеговикам оставалось недели две, может три… Они почти уж не спали, целые ночи устраивали бдения, пения… Готовились к таянию уже.
Один раз снеговик пришел к нам в землянку, посидеть. Сидел, разговаривал. А в печке горел огонь. Снеговику жарко делалось, плохо, потел он. Девочка увидела это и говорит ему: на вот, накинь… Про меня. Ну, он надел меня. Я его холод внутри укутала, ему лучше стало. Он даже не понял сначала, что произошло. Потом другие зашли, увидели… Когда поняли, их словно ошпарило. Ведь всего-то, всего-то им надо было одеться! Они тысячи лет не могли догадаться, а тут… Бегут, кричат, в рельсы забили… Вот была радость, вот счастье-то! Оделись все к весне. Землянки приспособили, льду, снега напасли… Пережили лето кое-как. Вот как пришли, наконец, морозы, снег, начали новые, молодые снеговики появляться в обители. Раньше им бы все заново пришлось создавать, а теперь их старые учат — знания, опыт сохранились. И числом их уже не то что раньше. Уже, наверное, вчетверо больше! А меня с моей начинкой… Ну, можно представить, как к нам хорошо относились после этого. Но отпустили потом. В город отправили. Три дня провожали, рыдали, весь город рыдал… Но отпустили: мы свою роль сыграли. У них теперь новая жизнь. А у нас еще много дел впереди.
— Ну вот, — сказал Дидектор, — вы послушали невероятный рассказ. И я повторно выслушал и повторно изумился. Сколь многое, оказывается, может вместить облекаемая вами пустота! Ведь целый народ, волшебный народ был поддержан в своей вере и спасен от гибели благодаря вашей сестре! Сколько же в вас сулящих поползновений и драгоценных свойств! Но вы их все поотвергли. Смотрите же, кто вас увлек за собой! Этот несчастный Пуховик, слуга алчного затворника. Ему, Пуховику, одно дурное знакомо; но здесь невелика его вина, ведь он и не знавал ничего чудесного. Но вы-то? Вы, кто вкусил чудесного? Что же вы отбросили его? Неужто стоит оно пуха и праха?
— Нет, Михаил Афанасьевич! Ошиблись, Михаил Афанасьевич! Прости, Михаил Афанасьевич, возродим волшебное.
И одежки стали по очереди снимать, и сдирать, и срезывать с себя значки, пуговицы, застежки и нашивки. Их вскоре выросла целая гора, а одежки снова стали такими же, как до появления Пуховика.
— Ну а теперь, — сурово сказал Дидектор, — поднимем весь этот тлен на плечи и отправимся в путь. Пусть ведет нас Пуховик к своему хозяину. Мы потребуем, чтобы он забрал назад свои лукавые дары, а нам возвратил игрушки, что были украдены у детей, ваших начинок.
Как велик был ужас Бормотехника, когда он разглядел с высоты целую толпу, движущуюся к башне! Вот впереди ведут бледного Пуховика, и какой-то огромный человек с ним рядом, а следом целая армия пустых одежд, которая грозно ропщет!
Как заметался Бормотехник! Сперва вниз, припереть двери — но уже отворялись двери… Тогда вверх, спрятаться в котле — но поздно, поздно! Уже топот мягких ног по ступеням, огни во все стороны, блеск кинжалов и звон отмычек… И Бормотехник забился в углу и закрылся какими-то лыжами. Тут же толпа вступила в котельное отделение и окружила Бормотехника.
— Что ж, — густо сказал Дидектор, — здравствуй, пустынный человек! Мы пришли, чтобы вернуть твоего слугу и твои вещи и забрать то, что ты обманом выманил!
Но Бормотехник лишь прятал лицо за лыжами и стонал. Кто-то тем временем взобрался на котел и с изумлением закричали оттуда:
— Да посмотрите, что тут внутри! Тут же все игрушки мира!
Дидектор залез и долго смотрел вовнутрь. Но, привлеченный стонами Бормотехника, с трудом оторвался наконец и сказал:
— Не страдай так уж сильно, отшельник! Мы не ограбим тебя, а только прихватим то, что принадлежит нам.
Но в миллионах игрушек, слежавшихся на всю толщу котла, уж невозможно отделить было те, что принес Пуховик.
А некоторые одежки сказали:
— А разве остальное его? Тоже ведь чье-то. По каждой из этих игрух горевали дети. По правде, так надо все до последней детям раздать!
Бормотехник, услышав это, застонал еще печальнее.
— Слушай, да у тебя же тут денег миллион! — крикнула вдруг курточка, присмотревшись в котел. — Ты что, не можешь купить себе игрушек? Обязательно у детей воровать?