— Что же ты медлишь? — спросила Кэти.
— Спешить не надо.
У Размары было длинное, слегка брюзгливой складки лицо, не отражающее ничего: ни колебаний, ни замешательства, ни удивления.
— Так, так, — сказал он по-английски, подходя к Мак-Грегорам. — Каким ветром занесло вас к нам?
Мак-Грегор пожал равнодушно-вялую руку Размары и сказал, что они только что спустились с Синджанского плато, где он осматривал газовые скважины.
Размара скептически усмехнулся:
— А знаете ли вы, что одно из тамошних селений подверглось бомбежке?
— Мы были при этом, — ответил Мак-Грегор и спросил, чей туда прилетал самолет: иранский, турецкий, американский? Или же это постаралась одна из иностранных разведок, хозяйничающих в горах?
— Пока не знаю. Я видел, как с гор везли раненых на грузовиках в больницу. Вот и все, что мне известно.
— Жестокое, мерзкое дело, — проговорила Кэти.
— В данной ситуации, — заметил Размара, кивком веля чайханщику нести завтрак на стол к Мак-Грегорам, — когда курды замышляют мятеж, их не может удивлять такая кара. Вы позволите присоединиться к вам?
— Пожалуйста.
В комнату вернулся сытенький дехдар (управитель округа), прибывший вместе с Размарой и затем исчезнувший куда-то; он застегивал на ходу брюки. При виде Кэти он до ужаса смешался, его черные усики, казалось, встали дыбом. Полковник бросил ему что-то резкое, но чайханщик замял неловкость — расстелил сырую, когда-то белую скатерть, разложил ножи, алюминиевые вилки, принес чайники и блюдо засиженных мухами сладостей.
— Мадам, — заговорил дехдар с Кэти. — На вас, кажется мегрикская куртка?
— Да.
— Это, должно быть, из курток Дубаса. Он такие носит. А где он сам теперь?
— В своих владениях, наверно, — сказала Кэти.
— Когда-нибудь, — промолвил Размара, макая кусок лепешки в горячий сладкий чай. — Затко убьет этого богатого молодчика, и это будет недурной развязкой.
— Развязкой чего?
Полковник указал в окошко, на горы:
— Немного разрядит там атмосферу безрассудного насилия.
Он велел принести фисташек и, когда их подали в большой пиале, пододвинул ее Кэти и спросил:
— Вы согласны со мной, мадам Кэти?
— Согласна. Именно безрассудного, — ответила Кэти.
Размара почти улыбнулся.
— А вы не согласны? — обратился он к Мак-Грегору.
— Не всегда ведь курды занимаются междоусобной дракой.
— Возможно. Но они слишком привержены насилию и недостойны вашего сочувствия…
Пальцы Кэти сжали руку Мак-Грегора. В чайхану вошли Затко и Таха, но Мак-Грегор тут же увидел, что оружия при них нет и, значит, скорее им самим грозит опасность, чем Размаре. Голова Затко оценена, он всегда лакомая добыча для армии, полиции и для кого угодно, хотя временами все делают вид, что забыли об этом.
— А все же поймал тебя здесь, — кивнул Затко Размаре как старому знакомому.
Размара поднял руку, загораживаясь в притворном испуге.
— Не волнуйся, — сказал Затко. — Мы к тебе с миром.
Размара направил зоркий взгляд на Таху, одетого не в курдскую одежду, а в зеленую солдатскую — международную форму городских и сельских партизан.
— Что он у тебя — в тупамаросы записался? — спросил по-курдски Размара.
Засмеявшись, Затко поцеловал у Кэти руку. Таха поздоровался с «тетей Кэтрин» приветливо, но не за руку. В прежние свои тегеранские времена это был умный, смелый парнишка с твердым взглядом блестящих глаз, проявлявший чуткое, хоть и холодноватое, внимание к людям. И как было Сеси, подростку-дочери Мак-Грегоров, устоять перед этим природным обаянием горца! Но теперь Таха повзрослел, посуровел, наглухо замкнулся.
— Вручаю вам вот это, — обратился Таха к Размаре, — хоть и поступаю так вопреки здравому смыслу. — Он подал сложенный вчетверо лист желтоватой бумаги.
— Что это?
— Клочок бумаги, — ответил Таха, — заполненный протестами против заключения в тюрьму курдских студентов. Требующий их освобождения. Возражающий, обличающий, настаивающий и так далее и тому подобное.
— А кому адресовано?
— Самому шаху.
— Я передам лично, — сказал Размара, пряча бумагу в карман мундира.
— Знаю точно, как передадите и на что употребите, — сказал Таха.
— Так. Что-нибудь еще?
— Больше ничего. Эта бумага — идея моего отца. Сам же я намеревался увезти вас в наши горы и держать там, пока не выпустят студентов. А если не выпустят — срубить вам голову.