Мак-Грегор понял, что это пущено в его собственный адрес. Он стал молча бриться, молчала и Кэти в ванне. Но между ними легла уже тень ссоры — ссоры, которой они избежали вчера, когда Кэти вернулась от Мозеля домой после ужина, и Мак-Грегор не стал ее ни о чем спрашивать, и она ни о чем ему не рассказала.
— Когда ты ездил к нему в Оксфорд, говорил тебе Эндрю, что уйдет из Бейлиола? — спросила Кэти одеваясь.
— Не в столь категорической форме.
— Он утверждает, что говорил. Почему ты не сказал мне?
— Я, право же, не думал, что это у него так серьезно.
— Он говорит, что объяснил тебе. Что именно объяснил? — допытывалась Кэти, подойдя к постели.
— Он сделал несколько едких замечаний о Бейлиоле, — сказал Мак-Грегор. — Вот и все, что я помню.
— Так потрудись отговорить его от этого идиотства, — сказала Кэти тоном приказа, и они пошли вниз завтракать.
Эндрю уже сидел за столом, читал Сеси вслух утренние газеты, и отец не стал начинать с сыном разговор, пока не позавтракали и Сеси не пошла проведать тетю Джосс, а Кэти не ушла одеваться — ей надо было ехать куда то на Фобур Сент-Оноре или на авеню Монтеня, в дом мод или в парикмахерскую.
— Париж накануне гигантского переворота, — сказал Эндрю. — И я хочу это видеть. Вот и все.
— А как же экзамены? Не сдашь — тебя ведь исключат.
— Я и не собираюсь их сдавать, — ответил Эндрю.
— Но почему же?
— Я тебе уже говорил. Бейлиол — семинария для подготовки политических жрецов, а мне это незачем.
— Во всяком университете обучение вначале кажется лишенным смысла, — сказал Мак-Грегор как мог спокойно. — В Кембридже на первом курсе я считал, что уже знаю куда больше, чем меня смогут научить. Потребовался еще год, чтобы я понял, как мало, в сущности, я знаю.
— Ты изучал естественные науки, а это другое дело.
— Ход познания один и тот же.
— Пусть так, — сказал Эндрю. — Но я ведь как раз и не хочу познавать то, чему меня там учат. Я вкусил уже — и сыт по горло. Я останусь в Оксфорде, только занявшись одной из естественных наук, как ты, или даже математикой. Никаких гуманитарных, никаких этических наук и политических…
— И думаешь, ты сможешь вот так с маху переключиться на естественные?
— Если уж решу остаться.
— Какую же науку ты изберешь?
— Вопрос не в этом, — спокойно ответил Эндрю, зная (да и оба они знали), что осилит любую науку, которой захочет заняться.
— Мало смысла в таком методе выбора образования.
— Знаю, — ответил Эндрю. — Потому и предпочел бы просто бросить всю музыку…
— «Просто бросить» я тебе не позволю, — сказал Мак-Грегор. — И не рассчитывай на мою покладистость.
— Не тревожься. Я глупостей делать не буду. Хочу только, пока не поздно, изменить свой выбор. Позволь мне понаблюдать здесь события, а затем я решу, как мне быть.
— Хорошо, — сказал Мак-Грегор помолчав. — Оставайся пока. Но оставляю тебя единственно с тем, чтобы иметь возможность разубедить.
— Это пожалуйста, — рассмеялся Эндрю. — А сейчас я прямо в Сорбонну. Сеси говорит, там будут сегодня обсуждать, как распространить студенческую забастовку на всю Францию.
Он спустился во двор, а минутой позже Мак-Грегор услышал громкие голоса Эндрю и Марэна. Мак-Грегор вышел к ним — взглянуть, что там такое. Во дворе старик Марэн кричал кому-то за ворота, чтобы убирался прочь, не то вызовут полицию. Стоявший за воротами крикнул по-французски, что ему нужен мосье Мак-Грегор, и Мак-Грегор отозвался:
— Я здесь. Что вам угодно? Кто вы такой?
— Но что за разговор через глухую стену, — сердито сказал тот. — Не могу же я кричать о деле на всю улицу.
Отодвинув щеколду, Мак-Грегор приоткрыл ворота, но незнакомец тут же стал напирать, растворяя их шире. Мак-Грегор инстинктивно уперся. Эндрю тоже подставил плечо, а Марэн проворчал:
— Вот видите. Ломится во двор.
— Эй вы, безмозглые сволочи! — крикнул чужак. — Войти мне дайте.
Втроем закрыли опять ворота. Эндрю спросил отца:
— Кто он такой? В чем дело?
— Не имею ни малейшего понятия, — сказал Мак-Грегор.
— Но тебя-то он знает по имени…
— Все равно долго там не пропрячешься, Мак-Грегор. Выходи давай!.. — раздавалось за воротами.
— Что ему нужно?
— Не знаю, — ответил Мак-Грегор, — и не хочу знать.
Он велел Эндрю вернуться в дом и, дойдя с ним до наружной лестницы, сказал сыну с нажимом: