— Неужели обрежете? Что вы, Жизи!
— Нет, просто никаких больше куаферов и укладок. Никаких, никогда. Да мне их и не надо, правда ведь?
— Правда. Хоть остригитесь вовсе — все равно останетесь такая же.
Жизи порывисто протянула руку, тронула его обрадованно за рукав.
— Как восхитительно слышать это от вас. А от другого было бы противно.
— Но ведь это правда, — сказал он.
— О чем вы там беседуете? — спросила наконец Кэти, и Мак-Грегор очнулся.
Все за столом повернули головы: ждали, что он скажет. А он уперся взглядом в рыбу, лежавшую перед ним на тарелке. Как она сюда попала? И где несъеденное авокадо?
— Беседуем на политические темы, как и все здесь, — отозвалась Жизи.
— О чем же именно? — спросила Кэти.
— О моих политических убеждениях.
— Вот не знал, что у тебя они есть, — проговорил Аристид Марго.
— Не глупи, Аро.
— А кто вы по убеждениям, Жизи? — полюбопытствовала Кэти.
— Жизи, как и ее брат, роялистка, — добродушно промолвил Кюмон.
— Ни в чем я на Ги не похожа, — возразила Жизи. — Ни в чем решительно.
— Жизи абсолютно вне политики, — пояснил Ги. — И прежде и теперь.
— Вовсе нет. Но я, во всяком случае, не роялистка, как все вы.
— Tiens! Тогда за кого же ты была на прошлых выборах?
— Не за де Голля.
— Месяц тому назад, Жизи, ma chere, вы осуждали Кон-Бендита, — напомнила мадам Кюмон. — Разве это не голлистская позиция?
— Не смешите меня, Мари-Жозе. Мне противен Кон-Бендит. Да и кому он приятен? Но дело в том, что все вы рядитесь в политические тоги, а я хожу нагишом.
— Очаровательный наряд, — сказал Эссекс, — и я уверен, что Мак-Грегору он нравится.
Все засмеялись, и Мак-Грегор понял, что Жизи отвлекала от него общее внимание, а Эссекс намеренно опять нацелил на него разговор.
— Сам-то Мак-Грегор не гол политически, — сказал Ги Мозель. — Английские нонконформисты, приверженцы шотландской знаменитой камеронианской ереси, всегда морально ангажированы.
— Нет, нет, — запротестовал Эссекс, — Мак-Грегор в душе презирает политику. Не правда ли, Мак-Грегор? Ну-ка. Отвечайте нам.
— Я отнюдь не презираю политику, — сказал Мак-Грегор.
Слушатели молча ожидали продолжения.
— И это все, что мы от вас услышим? — спросил Кюмон. — Ну а…
— Я политику не презираю, — твердо повторил Мак-Грегор, стараясь сохранять спокойствие. — И все вы прекрасно это знаете.
— Требуются объяснения, Мак-Грегор, — сказал Эссекс. — Не отмалчивайтесь!
— Что вы такое говорите! — почти закричала на Эссекса Жизи. — С какой стати ему давать здесь объяснения?
— Но ведь слова — не пустой звук, Жизи, и требуют обоснования, — сказал Эссекс, неожиданно для себя вынужденный перечить прелестной женщине и огорченный этим.
— Еще Паскаль сказал, что честному человеку всегда лучше молчать о своих политических взглядах.
Мозель уронил нож и вилку на тарелку.
— Жизи! Ничего подобного Паскаль не говорил, — укорил он сестру.
— Ну, значит, Ламартин.
— Чепуха.
— Да кто бы ни сказал, какая разница?
— Разницы никакой, дорогая, — мягко сказал Эссекс. — Я пытаюсь лишь выяснить политическую позицию Мак-Грегора. Как-никак в Париже теперь воздух насыщен политикой.
— Мак-Грегор делает то, что должен делать, — ответила Жизи Эссексу. — И в этом его позиция.
— Что же именно он делает? — спросил с улыбкой Эссекс.
— Делает то, чего вы не можете, — ответила Жизи. — Уж это ясно.
— То есть турок стреляет? — весело уточнил Эссекс.
— Что ж! — презрительно сказала Жизи. — Если стреляет, то не промахивается и не болтает об этом потом до одурения.
— И тем не менее, — возразил Эссекс, явно задетый за живое, — такие вещи требуют объяснения. Вы согласны, Мак-Грегор?
Жизи не дала Мак-Грегору ответить.
— Всякие объяснения на званых ужинах неминуемо сводятся ко лжи, — отчеканила она.
— Вот и дайте ему лгать самому за себя, — возразила ей Кэти, и Жизи встрепенулась, готовая оборонять Мак-Грегора даже от Кэти, защищать его всем своим арсеналом копьевидных пальцев, разгримированных век и быстрых узелков французской речи. Но Мак-Грегор опередил ее.
— Я, собственно, не знаю, о чем тут спор, — обратился он к Эссексу.
— О тебе, милый, — не без ехидства проговорила Кэти. — А ты и не слушаешь?
Опять все засмеялись, кроме Марго, проявлявшего полное невнимание.