Когда визит доктора подошел к концу, дон Хасинта не без удовольствия поцеловал сеньоре Альбо ручку. Он даже пошел еще дальше и намекнул на возможность встречи в Малаге в его доме, но поскольку переходить границы было неприлично, все закончилось расплывчатыми обещаниями.
- София очаровательная женщина, правда Хасинта? – спросила Лоренца сразу после того, как гости уехали, а Пабло ушел писать письмо.
- Ничего не могу возразить…
- А разве не ты вчера рассказывал мне, что она двуличная особа, которая живет тем, что обводит мужчин вокруг пальца? Ее репутация сильно изменилась в твоих глазах.
- И не только ее…
Лоренца вспыхнула. Она повернулась лицом к главе семейства и посмотрела на него с глубоким презрением.
- Подобные намеки, сеньор Хасинта вы можете бросать в лицо кому угодно, но только не мне! Если близкое родство позволяет вам вести дела покойного брата, то следить за моей нравственностью вам никто права не давал! Или вы знаете хоть одну причину, по которой я не могу выйти замуж, если того пожелаю?!
Ее глаза сверкали от гнева, а щеки покрылись ярким румянцем. Как бы ни было зол Хасинта, он остановился, не в силах оторвать от сеньоры Бьянчи глаз. В эту минуту Лоренца была великолепна, гнев заставил ее сбросить маску, под которой скрывалась страстная и очень красивая женщина. Разговаривать дальше она не пожелала – решение было принято немедленно – они соберут вещи и спешно вернутся домой, предоставив Хасинте самому распоряжаться своим временем. Она повернулась к родственнику спиной и ушла, оставив ему горький вкус неудовлетворенного желания.
Менее чем через час короткие сборы закончились, осталось только поговорить на прощанье с Пабло. Камелия, зная и понимая свою вину, не смогла пересилить стыд и осталась в спальне дожидаться возвращения матери. Она не знала, правильно ли поступила. Выдав сестру, синьорина Бьянчи навлекла бы на нее не меньший гнев и навсегда лишила возможности быть счастливой, сохранив секрет, поставила крест на собственной свадьбе. К счастью, она не догадывалась о том, какую боль испытывала Лоренца – покинуть гостеприимный дом, ничего не зная о Мануэле! Спросить Пабло напрямую сеньора Бьянчи не решалась и потому ограничилась лишь намеками.
- Да, брат уехал. Я думаю, он не предполагал, что вы так быстро нас покинете, иначе обязательно попрощался бы с вами! – заявил он в качестве неловких извинений. – Может быть вы все-таки останетесь?
- Вы очень добры, Пабло, у вас редкое, благородное сердце! - она с чувством пожала руку будущего зятя. – Но даже вам должно быть понятно, чем грозит наше здесь пребывание. К тому же, если Джулия одумается… если окажется, что они сбежали, чтобы пожениться, она будет искать нас в Малаге. Я должна вернуться домой!
Она помедлила, все еще надеясь, что Мануэль оставил хотя бы записку, но Пабло ни о чем подобном не упомянул и причин задерживаться больше не осталось. На самом деле огорченный собеседник несколько раз хотел заговорить об отъезде брата и о цели его поездки, но так и не открыл рот. Обнадежить Лоренцу пока было нечем, да и сам Картада просил не вдаваться в подробности. Открытому и честному Пабло было невдомек – как влюбленные заключившие помолвку, могут расстаться без объяснений? И хотя он не догадывался о настоящем состоянии дел, кое-что все-таким нельзя было не заметить – влажные глаза Лоренцы и смущенное, грустное лицо невесты перед отъездом. Он с чувством поцеловал руку Камелии, прошептал что-то о том, что любит ее по-прежнему и помог обеим гостьям сесть в карету. Дон Хасинта уехал немногим позже – ему нужно было отправить корреспонденцию и сделать кое-какие распоряжения.
Когда за последним гостем закрылись ворота, Пабло остался в доме в одиночестве. Невзирая на советы дона Хасинты, он не стал возвращаться в столицу. Ходить по дому, где ступала нога Камелии, прикасаться к вещам, к которым она касалась, было его единственным утешением. Кроме того, Мануэль наверняка написал бы именно сюда, а ждать, пока письмо перешлют в столицу было неразумной потерей времени. Такая «политика» дала свои результаты и быстрее, чем он мог ожидать. Письмо действительно прибыло тем же вечером, и это была не просто короткая записка.