— Ползти-то можешь, старший сержант? — спросил он.
— Перевязывай!
— А я что делаю! Поползешь вон там, возле забора. Мимо будки...
— Перевязывай, тебе говорят!
Бобров, прижимаясь к забору, медленно, чтобы меньше тревожить рану, пополз в тыл.
...Батов согнул ногу в колене — больно. Разогнул, снова согнул. Приподнялся на четвереньки. Сжался в комок и, хромая, пригнувшись, пустился в угол к Кривко.
— Трассирующие есть? — спросил он, падая под самый парапет.
— Есть. Вон сколько, — указал Кривко на коробки с патронами. — Хоть выбрасывай, куда их...
— Я т-тебе выброшу! Через каждые двадцать патронов ставь пять трассирующих, чтобы лучше взять цель.
— Слушаюсь.
Только тут Батов заметил, что орудийный огонь от дома прекратился, зато откуда-то сверху начали падать фаустпатроны.
— Эх сыпет так сыпет! — съежившись у парапета, говорил Крысанов. — От этого не спасешься.
— С верхнего этажа, что ли? — спросил Батов.
— Какой тебе — с верхнего! Мины это! — прокричал Крысанов. — Не видишь, чего рвется? Из-за дома кидает.
Батову неловко стало, оттого что не смог различить разрывы мин от разрывов фаустпатронов. Но этой науки, хоть десять лет просиди в училище, — не усвоишь. На переднем крае она дается.
— Вот садит! Вот садит! — кричал от первого расчета Боже-Мой. — Кривое бы ружье теперь, да выкурить бы его из-за дома-то.
Артиллеристы перенесли огонь на амбразуры, на окна нижнего этажа, заложенные кирпичом. Работали разные калибры, но ни один снаряд, если он попадал в стену, не пробивал ее, а лопался, как елочная хлопушка. Однако окна открывали мастерски наши артиллеристы: летел кирпич, появлялись зияющие бреши. А из них снова рвался огонь.
Выждав момент, несколько автоматчиков бросились вперед. Они выскочили оттуда, где раньше были ворота, вход во двор, и, добежав до середины улицы, бросили дымовые гранаты: весь дом покрылся будто огромными хлопьями ваты.
— У пулеметов остаться по одному человеку, остальные — за мной! — приказал Батов и перемахнул через парапет.
Когда фашистов закрыло сплошной дымовой завесой и они «ослепли», их пулеметчики открыли бешеный бесприцельный огонь по территории двора. Но было поздно: двор опустел. Наши солдаты уже успели окружить этот дом-крепость. За Батовым сначала бежала небольшая кучка солдат его взвода. Потом вся левофланговая часть стрелков повернула за ним, обтекая дом слева.
Ворвались во двор. Разбитые пушки молчали. Фашистские минометчики, побросав минометы, удирали в глубь квартала через сад, не оборачиваясь и не отстреливаясь. Батова обогнали солдат из третьего расчета и сержант Оспин. Как только солдат повернул за угол дома, точно запнулся, упал вниз лицом. Оспин прижался к стене, осторожно выглядывая из-за угла. Батов проскочил вперед и увидел удиравшего грузного немца.
— Бей его! Чего спрятался?!
Оспин срезал гитлеровца очередью и вместе с остальными устремился к подъезду.
Перегородки в доме зияли огромными провалами. На полу — кучи ломаного кирпича, отбитой штукатурки, обломки мебели. Все это густо посыпано закопченными стреляными гильзами, кругом валяются трупы. Боже-Мой сталкивал из амбразур на улицу вражеские пулеметы.
— Запастись гранатами! — приказал Батов, кивнув на кучу немецких гранат. — За мной, наверх!
Но стоило подняться на один марш, как с площадки второго этажа резанула автоматная очередь. Батов швырнул туда гранату. С площадки метнулись фигуры немцев вверх по лестнице.
«Куда они прутся все вверх? Неужели спастись думают?» — пронеслось в голове. Несколько человек, опередив Батова, уже поднялись на следующий марш. В это время грохнул взрыв.
Наши артиллеристы теперь вели огонь по второму этажу. Закрытая дверь с треском распахнулась и, как метелкой, смахнула солдата. Он отлетел в угол площадки, ударился головой о стену и сник.
Чадов нырнул в открытую дверь, в дым, в копоть, высунулся в окно и, размахивая автоматом, ругал артиллеристов на чем свет стоит. Слышать они его не могли, но, видимо, заметили: огонь прекратился.
На третьем этаже боковая дверь была забаррикадирована. Но стоило появиться на площадке, как оттуда, из-за баррикады, затрещали автоматы. Кое-кто успел проскочить в пустую комнату, другие попятились назад по лестнице. Снизу, расталкивая всех, поднимался Милый-Мой, неся под мышкой фаустпатрон.
— А ну-ко, пустите-ко меня! — покрикивал он.
Сверху, с чердака, будто железный горох посыпался — хлестнула автоматная очередь и затихла. Батов перегнулся через перила и попытался заглянуть в узкую чердачную лазейку. Оттуда снова резанула горячая струя, обожгла левую щеку — попятился к стенке.