— Видите ли, товарищ майор, она говорит, эта Берта, что во время боя они спасались в подвале соседнего дома. А потом пришли вот эти два солдата... Н-да... Выбрали их, как она выразилась, и позвали с собой. Пришли вот сюда, сделали уборку в комнате... Н-да... Принесли вот эту кушетку. А потом заставили пить ром. Она, вот эта Берта, немножко выпила, а вон та не стала: она очень жалеет сестренку и братишку. Их прибили немецкие солдаты за побег из подвала. Н-да... Вот этот выбрал ее, Берту, как она выразилась, а тот — ту... Н-да... А потом пришел этот офицер с двумя солдатами, отобрали у тех автоматы... Н-да... Но эти, новые, не прикасались к ним, кажется, даже не хотели этого, как она выразилась... У нее, у Берты, погибли отец и мать...
— Довольно! — оборвал Гециса Крюков.
— Они, кажется, хотели их, этих солдат, арестовать, — не унимался Гецис.
— Довольно! — повторил майор. — Этих двоих взять под конвой. А вы, молодые люди, тоже марш отсюда! Вы слышите? Марш!
Батов, Грохотало и Валиахметов вышли в открытую дверь.
— Вам еще придется ответить за грубость, так сказэть, и за пререкания со старшим по званию, — пообещал им вслед майор.
— Ты его хорошо знаешь, Володя? Кто он? — спросил Батов, спускаясь по лестнице.
— Пэ-эн-ша-один, помощник начальника штаба первый. Майора Крюкова нельзя не знать.
— Должности я не знал... Неприятно, черт побери!
— Х-хо, неприятно! Я удивляюсь, как это он не прихватил нас с собой в штаб. Все знают, что если он прицепится к кому — не отпустит, пока не уест. Даю гарантию, что нам с тобой еще не раз придется почувствовать его неравнодушие, коли мы у него на заметке.
— Брось паниковать. Ну что он нам сделает? Ты в чем-нибудь виноват?
— Наивный ты парень, Алеша! Если живой человек ходит по земле да еще что-то делает, то всегда найдется, в чем его обвинить, а при желании даже смешать с дерьмом. Ты видишь, он поставил нас на одну доску с этими бандитами? Да еще в пьяные записал.
— Бог не выдаст — свинья не съест.
— Не съест, — горячился Володя, — а неприятностей наделает — не расхлебаешь.
— Пожалуй, верно, — согласился Батов. — Как это его угораздило еще расспросить обо всем немку?
— Вот-вот, спросил бы он ее разве, если бы умнее был? Ведь он был уверен, да и сейчас убежден, что мы почти ничем не отличаемся от Кривко, «так сказэть», только на этот раз случайно не успели войти в свою роль. Вот как он все это понимает.
Володя не ошибся. Майор Крюков не сомневался в правильности своих выводов: не поделили женщин. Конечно, будь эти ребята поскромнее, попочтительнее, извинились бы. Разве бы он им не простил?! А ведь эти — где там извиниться — попались прямо на месте да еще грубят, изворачиваются, оправдываются.
Сам Крюков никогда не грубит старшим и не допустит, чтобы ему безнаказанно грубили младшие по чину.
11
Бои в порту и на северных окраинах еще продолжались, а шестьдесят третий и другие полки уже покидали Данциг, вытягиваясь колоннами вдоль улиц, все еще затянутых дымом пожарищ.
Полк шел к южной окраине города. То и дело встречались изуродованные и совсем снесенные ограды, расщепленные деревья, словно выстриженные огромными тупыми ножницами газоны, поваленные телеграфные и электрические опоры, выщербленные и продырявленные трубы фабрик.
На углу одного дома сохранилась часть жестянки с названием улицы. Один конец ее, на котором значилось само название, был оборван. Осталась только вторая половина со словом «Straße».
— Эх, была штрасса! — вздохнул Милый-Мой. — Строитель ведь я, строитель. А чем занимаюсь?..
— Ну, Милый-Мой! — оборвал его Чадов. — По своей ты охоте, что ли, этим занимаешься? Ишь, губы-то расквасил перед фашистской берлогой! Леший просил их на нашу голову...
— То ли ты его воспитывать хочешь? — вступился за друга Боже-Мой. — Опоздал, парень. Немцы вон его как воспитали: два месяца кровью харкал!
— Азбуку-то я и без тебя знаю, — вдумчиво продолжал Милый-Мой, обращаясь к Чадову. — Ты скажи-ка вот, долго ли еще в человеке зверь сидеть будет? Вот что скажи ты мне!
— Это ты о каком человеке спрашиваешь? В фашисте всегда зверь сидит. И пока живой фашист на земле хоть один останется, — хоть ты и строитель, а ломать все одно придется, — рассудил Чадов. — Не даст он жить спокойно.
— Вот и говорить нечего. Нечего говорить-то, — вмешался неразговорчивый Крысанов. — Говорить-то нечего тут. Лупи его, фашиста, — и вся недолга.