— Опять поздравлять станешь?
— Нет, Алеша, теперь воздержусь. Ты какой-то роковой человек, честное слово. Делаешь вроде все как надо, а для Крюкова всегда зацепка какая-нибудь находится.
— Выходит, что роковой. От других какой угодно выговор снесу, а его дурацких придирок не выношу.
— А ну его к шуту! Ты лучше скажи — не забыл свое обещание?
— Какое?
— А помнишь, когда из Данцига шли, обещал рассказать, почему не получаешь писем от своей девушки?
— Во-он оно что! — протянул Батов, припомнив тот разговор. И ему показалось, что состоялся он давным-давно. На фронте часто случаются дни, у которых ни начала, ни конца нет. А если прошло много таких дней, то можно подумать, минула целая вечность.
— Лидой ее звали... Мы с детства дружили с ней, — громко заговорил Батов, но за шумом боя, далеким и близким, за громом радиоустановки его мог расслышать только Гусев. — Глупо, — усмехнулся Алеша, — но мы мечтали остаться навсегда вместе. На всю жизнь! — И тут же поправился: — Нет, не глупо — здорово это было! Я вернулся после первого вызова в военкомат, — а до районного села у нас чуть не сто километров, — почти через неделю вернулся. Как она ждала! Как встретила!..
— Гусев! Младший лейтенант Гусев! — неслось от подразделения к подразделению. — В голову колонны!
Передние подразделения шестьдесят третьего полка, плотно сжатые с обеих сторон, вошли на низкий наплавной мост. Справа у входа на понтоны стоял здоровенный полковник, такого роста, что возвышался над колонной, как верховой среди пеших. Он размахивал пистолетом и могучим басом покрывал все другие звуки, соблюдая порядок на переправе, пропускал нужные части. Люди, стиснутые возле узкого заветного входа на мост, толкались в темноте, ругали вполголоса друг друга, пыхтели.
— Капитан! Капитан! — закричал полковник. — Куда ты лезешь, прохвост, со своей батареей?!
— Отстал. Вы понимаете — отстал! — прохрипел капитан и вместе с батареей ринулся прямо в идущую колонну шестьдесят третьего полка. Кони всхрапывали, вертели головами и грудью давили на людей.
— Куда нахалом прешь, сто чертей тебе в лоб! — загремел полковник и двинулся к батарее через густую кашу идущих, врезаясь в нее ледоколом. — Я т-тебе покажу! Я т-тебя приведу к христианской вере, сопляк!
Он бросился было к лошадям, но они успели перегородить въезд на мост, и мгновенно создалась пробка. Завизжали кони, их лупили и сзади, и спереди, и с боков. Кому-то отдавили ноги. Нажимали со всех сторон так, что повернуть батарею было уже немыслимо.
— Пристрелю-ю, щенок! — взревел полковник и выстрелил вверх.
Пробка угрожающе росла. Мост очистился чуть не до другого берега. Все стремятся на него, но никто не может пробиться, а сзади нажимают так, что вот-вот все полетят в воду. Кто-то из стоявших ближе к краю уже успел «искупаться». Полковник приказал:
— Батарея, вперед! Капитан, ко мне!
Полковник силился перебраться на левую сторону, где, по его мнению, должен быть этот зловредный капитан. Но даже его силы не хватило на то, чтобы хоть сколько-нибудь податься вперед. А капитана и след простыл.
Батарея разорвала шестьдесят третий полк, пропустив вперед лишь полковые подразделения и штаб. Батальоны остались на берегу. Но когда кони выбрались из толчеи и пошли на рысях по мосту, пробка быстро начала рассасываться. Солдаты побежали, чтобы освободить место следующим за ними и догнать своих.
Чем ближе полк подходил к Вест-Одеру, тем больше ощущалась боевая напряженность. Снаряды все чаще падали то с одного, то с другого бока подходящих войск. Всю пойму до второй переправы через Вест-Одер полк преодолел быстро. Здесь у понтонов стоял коренастый, крепкий майор инженерных войск, но движение в основном регулировал, пожалуй, не он, а противник. Сюда, в пойму, летели вражеские снаряды, поэтому подразделения приостанавливались, не доходя до переправы, и, выждав момент, броском брали опасный участок.
Приблудная батарея 76-миллиметровых орудий рванулась вперед. Ездовые гнали коней галопом и с ходу влетели на мост.
Комбат Котов, крикнув: «Батальон, за мной!» — устремился к переправе. По берегу проскочили удачно и бежали уже по мосту, когда фашистский снаряд впереди угодил в стык между понтонами. Мост начал расходиться. Кто-то перекинул веревку — на другой стороне ее подхватили.
Смертельно раненный конь, впряженный в переднее орудие, лежал у самого развода, дико визжал и бил ногами, готовый свалиться в холодную черноту реки. А ездовой тянул его за повод от пучины и приговаривал:
— Зонтик, Зонтик! Да как же это тебя!