Выбрать главу

Бента забрал у него винтовку. А я пошарил в соломе — еще четверых выкопал. Бента забрал у всех фрицев винтовки, собрался нести. «Дурак ты, — говорю. — Что ты, ишак, что ли?». Вытащил я из винтовок затворы, отдал их Бенте, винтовки приказал фрицам взять «на плечо», а мы с Бентой — сзади, винтовки — «на руку». Так до командира прибыли. Солдаты смеются: им что! А мне, конечно, попало от командира взвода как полагается. «Почему, — спрашивает, — не разоружил?» — «Да как же, — говорю, — не разоружил: затворы-то вон все у Бенты». — «А штыки — зачем?» — спрашивает. Ну, тут уж пришлось мне идти, как говорится, на «храбрость»... «Русский, — говорю, — штык трех немецких стоит. А нас — двое. Да нам не страшны шесть штыков, а их только пять. Чего ж тут бояться?».

— Выкрутился-таки! — подхватил кто-то из солдат.

— И простил тебя командир? — спросил Грохотало Таранчика под общий смех.

— Простил! Это, может, какой другой не простил бы, непонимающий, а тот простил. Я же говорю, что добрый был командир. Все простил, еще и за храбрость похвалил...

— Тебя не наградили за это?

— А куда вы девали пленных?

— Э, хлопцы, награды мне и не надо. А зря их вели до командира полка: отпустил на все четыре. «Идите, — говорит, — работайте...».

Было видно, если Таранчика не остановить, не поднять взвод, его рассказов хватит до вечера.

После команды «разобрать оружие», взводный заметил, что станок пулемета первого отделения надежно покоился на крепких плечах Таранчика, а Соловьев, подпрыгивая около него с телом пулемета, не очень уверенно просил отдать станок.

— Нет, Соловушка, ты устал. Тебе, пташка, и того хватит, что несешь, — говорил Таранчик с такой нежностью, какой вроде бы в его угловатом складе и не должно быть.

Тут Грохотало убедился окончательно, что все эти фокусы со станком предназначены исключительно для «пробы» нового взводного.

Когда вернулись с занятий, дневальный сообщил лейтенанту, что просил зайти капитан Горобский: его связной приходил дважды.

У подъезда стояла тачанка, запряженная парой гнедых коней. Из дверей вышел солдат с двумя чемоданами, а за ним — офицеры и среди них — Горобский. Проводы, оказывается, уже закончились. Отпускник, заметно покачиваясь, на ходу прощался с товарищами.

Грохотало замедлил шаг, когда заметил в этой компании майора Крюкова. Тот суетливо ткнул на прощанье руку Горобскому, хлопнул его по плечу и, будто не заметил подходившего лейтенанта, отворотив раскрасневшееся лицо, зашагал от подъезда.

— А-а, милейший! — увидев Грохотало, простонал капитан, как от зубной боли. — Вот видите, друзья, этот новый товарищ неисправим: он вечно опаздывает. Вы, случайно, не проспали, герр лейтенант? Или у вас в полку было заведено опаздывать?

— Простите, — закусил губу Грохотало. Ему не хотелось затевать спора, но и притворяться равнодушным он не умел. — Разве можно судить о дисциплине целого полка по одному человеку, который считает за обязанность довести занятия с солдатами до конца?

— Не знаю, милейший, не знаю, — заметив резкость, изменил тон Горобский. — Н-не могу знать... Н-ну, что ж... Вместо «здравствуйте» мне придется сказать «до свидания». — Он подал Грохотало руку и подчеркнуто вежливо добавил: — До свидания, милейший!

Горобский неловко плюхнулся в тачанку, и она легко покатилась к въездной арке.

3

Вскоре пришло пополнение.

Среди новичков, прибывших во второй взвод, не нашлось фронтовиков. Это были люди, угнанные на работу в Германию в годы фашистской оккупации. После освобождения из лагерей их призвали в армию.

Правофланговым в маленьком строю взводного пополнения стоит Земельный. Это — богатырь. Крупные черты лица, глубокие складки на. лбу и сильный коричневый загар придают ему вид суровый и даже мрачный. На вопросы отвечает неохотно, густым басом.

Рядом с ним Путан кажется маленьким, хотя это человек среднего роста, коренастый и крепкий. Лицо — скуластое. А в серых глазах у него какая-то давнишняя грусть, оставшаяся, видимо, с тех пор, как увезли его фашисты из родной деревни.