...Дорога шла по совершенно открытой местности. Парило. Подразделения далеко растянулись по шоссе. Впереди показалась деревня. На обочине дороги остановился открытый автомобиль. Из него вышел полковник Тарунин и, стоя на бровке, подбадривал проходящих солдат:
— Веселее, орлы! Выше головы! Песню!
Кто-то впереди трубным голосом завел:
И подхватили все:
На окраине деревни загремел полковой оркестр. Колонна приближалась к нему, и звуки оркестра все более заглушали песню.
— Отставить песню! — скомандовал Блашенко.
Миновали тихую, полусонную деревушку. К Грохотало подошел лейтенант Мартов. Гимнастерка на нем промокла от пота, лицо осунулось, губы обветрели, но глаза поблескивали неуемным огоньком. Редкие веснушки по обе стороны тонкого хрящеватого носа как бы слиняли на потемневшем потном лице. Володе нравился этот парень своей неутомимой бодростью, и за несколько дней, проведенных вместе, они сдружились.
— Вон лесок, видишь, Володя? — сказал Мартов, указывая вперед. — Это наш лесок. Пора передохнуть солдату. — Он раскрыл планшет и ткнул пальцем в точку на карте. — Видишь? Дом родной!..
Но редкий сосновый лес не дал ожидаемой прохлады: в нем не было ни настоящей тени, ни ветерка. Зато нашлось маленькое круглое озерко с прозрачной холодной водой, и солдаты потянулись к нему.
Таранчик одним из первых бросился с низкого берега, а Соловьев, раздевшись, топтался на песке, боясь шагнуть в воду.
— Порхай в купелю, Соловушка! — позвал Таранчик. — Или соловьи не плавают?
Он вернулся, подхватил Соловьева на руки и, отойдя шагов десять, с размаху швырнул его в воду; тот взвизгнул, вынырнул из воды, как поплавок, и саженками шустро заспешил к середине озера.
Торопясь окунуться в прохладу, Грохотало на ходу стащил с себя гимнастерку и удивился, заметив, что Фролов и Земельный не собираются купаться.
— Чего вы стоите, или не жарко вам?
— Я плавать не умею, товарищ лейтенант, — признался Фролов.
Бывают же такие люди, как Фролов: ничего-то он не умел, всего-то он боялся и сторонился. У него и лицо было какое-то затертое, бледное, незаметное. Целую неделю не мог запомнить его Грохотало: только отвернется — и забыл.
— Хлопцы научат, — прогудел, раздеваясь, Земельный. — Тут мелко. Пошли!
— А ну, все — в воду! И чтоб ни одного сухого! — шумно налетел на нерешительных Мартов.
Рядом с богатырской фигурой Земельного щупленький Фролов казался подростком. А когда Земельный повернулся спиной к озеру, чтобы уложить одежду, Володя понял, отчего тот не хотел купаться.
— Где это тебя так? — увидя изуродованную рубцами спину Земельного, воскликнул Карпов, солдат из второго взвода.
— Любашка дюже горячо обнимала, — неласково бросил Земельный, погрузился в воду и, загребая огромными руками, поплыл от берега.
— Чудак ты, — издали вмешался Таранчик. — Кто же такое сделать может, кроме фашиста...
— Рота, кончай купаться! — кричал с берега дежурный. — Обе-едать!
Офицеры пулеметной роты обедали вместе на разостланной плащ-палатке в тени невысокой сосны.
Илья Коробов, командир третьего взвода, купался дольше всех и появился у «стола» последним. Плюхнувшись грудью на плащ-палатку, он неловко заворочался и опрокинул крышку котелка с котлетами.
— У-у, медведь, — заворчал на него Мартов. — И вечно у него несчастья. Подвинься.
Коробов послушно отодвинулся на край плащ-палатки, собрал рассыпанные котлеты, как ни в чем не бывало принялся за еду. Человек этот удивлял Грохотало своей невозмутимостью и постоянной, непоколебимой уравновешенностью. Мартов нередко честил его то «медведем», то «Собакевичем», а он только посмеивался да делал свое дело. Такой не разволнуется по пустякам.
После обеда Коробов свернул плащ-палатку, положил ее под голову и развалился на мягкой хвое.
— У нас на Орловщине говорят: после хлеба-соли — семь часов отдыху!
— У нас тоже так говорят на Тамбовщине, — возразил ему Мартов, — только удастся ли тебе это.
— Да-а, — мечтательно протянул Коробов, — а дома уж я бы не упустил такого случая. — Он сладостно сомкнул веки, пытаясь немедленно задремать.
— А ведь я сейчас был бы в Харькове, — тяжело вздохнув, заговорил Блашенко, — если б не Горобский.