Грохотало улыбнулся и вспомнил, как рука другого немца только что наводила на него, русского человека, пистолет, и спросил:
— А что, этот Густав Карц очень богат?
— О, совсем нет! Во времена Гитлера он привык жить легко, за чужой счет. До того избаловался, что и теперь не хочет работать. Давно бросил семью, живет по вдовушкам, а жена с детьми бедствует.
— Но почему Карц так жестоко обошелся со своими жертвами?
— Так это же его специальность! Такие люди ценились в гитлеровской армии. Он не привык сдерживать свои страсти, тем более, что, видимо, готовился бежать в Западную Германию. Если ему это удастся, то все обойдется безнаказанно. Только на это он и мог рассчитывать.
— А если не уйдет?
— Будут судить, и, наверное, расстреляют. — Шнайдер говорил об этом удивительно спокойно, как о деле давно решенном. — Только кто его будет ловить? От полицейского он ушел, а граница — вот она, — указал Отто в сторону линии, поворачивая автомобиль к арке заставы. Сегодня может ночью перемахнуть на ту сторону, и никакие наши законы его там не достанут.
Прощаясь, Шнайдер снова предложил заезжать к нему в гости.
Заместитель начальника заставы, старшина Чумаков, встретив Грохотало во дворе, доложил, что никаких происшествий за время отсутствия лейтенанта не было, и, приняв сумку с газетами и письмами, которую привез Грохотало из батальона, пошел раздать их солдатам. Но его тут же перехватил Таранчик и выпросил пачку писем.
Грохотало поднялся к себе в комнату, намереваясь отдохнуть после неудачной дороги, но через минуту пришел туда Чумаков.
— Извините, товарищ лейтенант, — начал он виновато, — я не сказал сразу... Без вас приезжал тут начальник штаба полка...
— Майор Крюков?
— Да.
— Ну, так что же?
— Беседовал он тут с некоторыми солдатами в Ленинской комнате. Вызывал по одному. С Журавлевым так минут двадцать просидел. После него никого не вызывал...
— С тобой тоже беседовал?
— Нет.
«Что ему тут надо? — думал Володя. — Почему приезжал, когда меня не было на месте? Что у него за дела?»
Всегда, когда речь заходила о Крюкове, Грохотало немедленно вспоминался его зловещий жест — решетка из пальцев. На душе становилось мерзко.
Отпустив Чумакова, Грохотало распахнул окно во двор, и оттуда ворвались слова Таранчика:
— Плясовую давай! Плясовую!
Выглянул в окно. Путан, этот коренастый увалень, передавал аккордеон Жизенскому. Ни петь, ни плясать, ни играть Путан не умел. Словом, никакое искусство, кроме поварского, не давалось ему. Загар уже сошел с его полного лица, оно сделалось рыхло-белым и залоснилось, как у заправского повара.
Смочив пыль во дворе, Митя Колесник свертывал резиновый шланг. Митя был все такой же худенький, но лицо его посвежело и возмужало. Солдаты любили этого веселого и ласкового паренька. Карпов помог ему ушить и подогнать гимнастерку так, что теперь она уже не висела и не болталась, и Митя выглядел настоящим солдатом.
Лейтенант отошел было от окна, но со двора послышался заливистый голос аккордеона и, перекрывая его, — снова бас Таранчика:
— Х-хе! Пляшет ведь, хлопцы! А как пляшет, вы только посмотрите! Когда б не я, не видать бы вам такой пляски.
По кругу выхаживал Карпов. Плясать он мог прекрасно и легко выделывал красивые коленца.
В самый разгар пляски к арке подъехал Ганс. Был он почему-то весь пыльный и грязный, но в седле держался бодро. Стремена уже не болтались: Ганс подтянул их высоко и удобно сидел в седле.
«Шлепнулся, кажется, пацан, — подумал Володя, спускаясь во двор. — Надо было самому сразу укоротить стремена...»
Пляска прекратилась, Орла окружили солдаты. Ганса Грохотало сдал на руки Путану, велел провести в умывальник, а потом накормить.
Рана у коня была не такой уж безобидной, как это показалось на первый взгляд. Шип колючей проволоки глубоко вонзился под щетку и выдрал порядочный клок кожи. После перевязки конь совсем не мог наступать на эту ногу и, заходя в стойло, неловко подпрыгивал на трех.
В конюшне Грохотало увидел Карпова. Тот сидел на опрокинутом старом ведре, спрятав лицо в ладони. Привязав коня, лейтенант подошел к Карпову и спросил, что случилось. Вместо ответа тот подал распечатанный конверт.
В письме сообщалось о смерти отца.
Грохотало захлестнуло зло на этого вечного шутника Таранчика и, выйдя из конюшни, он окликнул его.
— Ефрейтор Таранчик прибыл по вашему приказанию!