Соловьев сразу направил струю на спины товарищей и пошел за ними.
Спрашивая разрешение на эту операцию, Карпов уверял, что на все потребуется не более одной минуты. Но прошла минута, вторая... Волнение у Володи нарастало — хоть самому бросайся в пламя.
Подъехал Редер с двумя старенькими пожарными машинами и сокрушенно объяснил, что пожарную команду вызвать не удалось, потому что телефонная линия нарушена грозой.
Под ногами путался все тот же сухой высокий немец с безвольно опущенной губой и округленными глупыми глазами. Он, не переставая, скулил о «погибшем» шефе, ничего не делая для его спасения.
Машины поставили у реки, с двух сторон на верх горящей мельницы обрушились мощные струи воды.
Прошло три минуты — из мельницы никто не возвращался. Таранчик вытряхнул из мешка зерно, намочил мешок в подвернувшемся ведре с водой, обернул голову и потребовал, чтобы Жизенский сопровождал его струей из рукава пожарной машины.
В это время в дверях показалась чья-то завернутая в брезент полусогнутая спина с тлеющими пятнами. Это был Земельный. Он тащил вместе с Карповым под руки толстого Пельцмана, а Соловьев поливал их и себя водой из шланга.
Пельцмана подхватили и отнесли на траву, а солдаты снова бросились в речку и, окунувшись, срывали с себя обгоревшие лохмотья.
Вокруг пострадавшего собрался народ. Ему терли виски, опрыскивали водой лицо, но он не подавал признаков жизни. Таранчик, растолкав всех, разорвал на Пельцмане рубашку, обнажил ему грудь и встал над ним на колени.
— Доктора! За доктором надо послать! — послышался скорбный голос долговязого немца с отвисшей губой. (Больницы и вообще какого-либо медика в деревне не было.)
— Дурак, — спокойно возразил Таранчик на русском языке. — Что он, умирать погодит, что ли? Будет ждать твоего доктора? — а сам крепко взялся за запястья толстых рук Пельцмана и стал делать искусственное дыхание. Окружающие безмолвно смотрели на Таранчика.
В это время обрушился потолок над мельницей и послышалась бойкая команда Редера:
— В окна, в двери давайте! В двери!
Огонь улегся в каменной коробке, а оставшуюся часть крыши над складом беспрестанно поливали водой, так что теперь склад был в безопасности. Все, что можно было вынести из него, уже вынесли. Искры теперь не летели на деревню, и оставалось заглушить этот бушевавший в каменных стенах огонь.
Усилия Таранчика не пропали даром. Пельцман очнулся, и его увезли домой под плач жены и взрослой дочери.
Пламя пожара с каждой минутой убывало, к тому же снова начал накрапывать дождь, и опять послышалась команда вездесущего Редера:
— Брезенты давайте сюда! Брезенты!
Мешки с мукой, спасенные от огня, старательно укрывали, чтобы уберечь от воды.
Пожар укротили. Теперь заливали тлеющие головешки. Толпы зевак — женщин, подростков и стариков — стали расходиться по домам.
— Ну, дедушка, пора и нам домой, — сказал лейтенант Редеру, собрав вокруг себя солдат.
— Спасибо! Спасибо вам! — растроганно говорил Редер. — Спасибо, добрые люди! Вы спасли не одного Пельцмана, а всю деревню и от пожара, и от голода... Спасибо, — всхлипнул старик и,словно назойливую муху, смахнул слезу, скатившуюся на нос, вдруг ожесточился и закричал на своих:
— Чего стали! Делать вам нечего?!
В шестом часу утра мокрые, усталые и грязные солдаты возвращались на заставу.
— На тебя, Таранчик, немцы теперь молиться будут, — пошутил Соловьев.
— Ничего ты не смыслишь в этих делах, Соловушка, — назидательно сказал Таранчик. — Разве ж зря получил я еще в школе значок БГСО? Что эти люди дурнее тебя, что ли? Растерялись и только... Уж не молиться, а хоть бы догадались гимнастерку мне да штаны постирать: не домоешься теперь, после такой грязюки...
— А что, Таранчик, — насмешливо заметил Грохотало, — только стоит намекнуть дедушке, что вот мы вам пожар потушили, а вы нам...
— Да что вы, товарищ лейтенант, — смутился ефрейтор. — Да разве ж какая-то фрау или любая женщина на свете сможет так постирать, как помоет-постирает сам Таранчик! Да никогда в жизни!
На другой день, перед вечером, на заставу пожаловал Пельцман. Одет он был по-праздничному, как и тогда, когда ехал на совещание промышленников. Та же визитка, та же «бабочка» под толстым подбородком на безупречно белой манишке. Только шел он теперь очень тяжело, опираясь на толстую полированную палку. Короткие усы опалены. Лицо, налитое и неестественно красное, казалось шире его узкополой шляпы. Глаза покраснели, на правой щеке, возле уха, — ожог.