День выдался жаркий, и солдаты, не занятые на постах, собирались идти на речку стирать обмундирование.
— Я, господин лейтенант, хотел бы видеть того солдата, который спас мне жизнь, — сказал Пельцман, тяжело отдуваясь и присаживаясь на лавочку у садового забора.
— Вот он, — показал Володя на Таранчика.
— Не-ет, — возразил ефрейтор. — Вон кто его спас, — Таранчик показал на Земельного, Карпова и Соловьева. — Они спасли тело, а я вроде бы душу вставил в вашу милость, господин Пельцман. Только и всего. А во что ж бы я душу вставил, когда б не было такого богатого тела?
— Что, что он говорит? — живо спросил хозяин мельницы.
Грохотало перевел слова Таранчика, выбросив все, что могло обидеть Пельцмана.
— Извините, — сказал Пельцман, поднимаясь с лавки и доставая из бокового кармана пачку марок, — извините, но больше у меня сейчас нет. — Он подал марки Земельному.
Насмешливо глядя на Пельцмана, Земельный отвел его руку.
— Мы не за деньги это делали...
— Да, я понимаю, но... как же мне вас благодарить? — совершенно растерялся Пельцман.
— Плох тот, кто на чужом несчастье руки греет, — с сердцем выговорил Земельный.
Таранчик легонько плечом оттолкнул Земельного, встал на его место перед Пельцманом и, сделав наивное лицо, спросил:
— А сколько стоит ваш живот вместе с головой?
— Что, что он говорит?
— Он спрашивает, сколько стоит ваша жизнь, — хохотнув, перевел Митя Колесник.
— Моя жизнь? — засмеялся Пельцман, — Моя жизнь... Я не знаю, сколько стоит моя жизнь... Возможно, нисколько не стоит, потому что на людей цены нет...
— Ну, раз нисколько не стоит, — заключил Таранчик, выслушав перевод, — то нечего нам и торговаться. Зря хлопцы перли этот мешок.
Солдаты захохотали, а Таранчик, показав, что разговаривать больше не о чем, махнул рукой, и они пошли на речку.
11
Было по-прежнему жарко, хотя давно перевалило за полдень. Тень от дома закрыла большую часть двора. У калитки сада на старой лавочке сидели солдаты. Сегодня они мучились не только от жары. Ни у кого не было табаку. Как только прижимистый Журавлев тряхнул кисетом, со всех сторон посыпались торопливые «заявки».
— А может, и мне какой-нибудь чинарик останется, — послышался жалобно-просительный голос Таранчика. У него давно в карманах и духу табачного не было. Он сидел на самом коньке крыши, копаясь там у репродуктора.
— Если успеешь слезть, — важно ответил Журавлев, перетрясая в кисете табачную пыль, — то, может, и останется на затяжку.
— Х-хе! — вдруг заулыбался Таранчик, взглянув в сторону деревни и торопливо присоединяя провода к репродуктору. — Да если я слезу, то вам целую жменю табаку дам! Не нужны мне ваши окурки!
Сидящие внизу думали, что он шутит, ибо хорошо знали, что не только горсти — пылинки табачной у Таранчика не найдется. Получив табак, он в первые же дни раздавал его, угощая всех подряд.
Из-за арки, снизу, показалась повозка. Это старшина Чумаков возвращался с батальонного пункта снабжения.
— А-а, так вон ты откуда табачок-то учуял! — догадался Карпов.
Как только подвода въехала во двор, ее окружили солдаты. Они снимали груз и несли в кладовую. А Таранчик ничего не брал, пока не увидел угол ящика с махоркой. Он выхватил его с самого дна и понес к подъезду.
— Кто курить хочет — за мной!
Скоро задымили толстые солдатские самокрутки. Фролов вытащил из сумки у старшины пачку писем и, отыскав свое, хотел раздать остальные, но Чумаков приказал:
— Отдай Таранчику, пусть он раздаст.
Тот, деланно вздохнув, покосился на старшину, нехотя принял письма в костлявые руки и торопливо стал называть адресатов.
— Жизенскому!.. Его нет?.. Чьи письма останутся, положим их на стол в Ленинской комнате, и чтоб никто не трогал! — нарочито сурово наказывал Таранчик.
— Фролову... Фролов, вам еще одно письмо. Получите, пожалуйста.
— Так, так, Таранчик, — в тон ему заметил Журавлев. — Видишь, как славно получается!
— Ну да, а то придумали какую-то игру с письмами. Разве ж это игрушка!.. А вот и вам, товарищ Журавлев. Получите! — И тут лицо Таранчика расплылось в блаженной улыбке. — Кхе-ге! Ефрейтору Таранчику!.. А за свое письмо можно сплясать, товарищ старшина?
— Нехай пляшет, — загудел Земельный.
— Пусть спляшет, — послышалось со всех сторон.