Я тер лоб ладонью. Мне казалось, что я сейчас сойду с ума.
— Уйди, — попросил я. — Пожалуйста, уйди куда-нибудь.
— С удовольствием, — ответила Анна. — И навеки. Чтоб не видеть тебя, не слышать тебя, не знать тебя, не помнить тебя… Предатель! Бабник! Блядун…
Она ходила по комнате и собирала раскиданные книги, одежду подруги и складывала их на диване. Я следил за ней. Перед глазами мелькали мутные цветные пятна.
— Это ты ее убила, дрянь, — прошептал я. — Знала, но молчала…
Я двинулся на Анну. Она взвизгнула, кинула в меня свитер и попыталась выскочить в коридор, но я успел поймать ее за руку.
— Ты ее убила, — как заведенный повторял я. — Она тебе мешала. Ты не с наркотиками боролась. Ты с ней, как с женщиной, счеты хотела свести… Ты думала только о том, как отбить ее и выйти за меня замуж…
Анна лупила меня кулаками по лицу.
— Господи, да убери же ты от меня этого шизофреника! — кричала она. — Замуж за тебя?! Я сейчас умру от смеха! Да кто ты такой? Кому ты нужен? Ненормальный, все психушки России по тебе плачут! Я тебя ненавижу!! Я всегда тебя ненавидела!!
Я дал ей пощечину. Анна сразу ослабла и прекратила сопротивляться. У меня тотчас угасла злость. Я разжал руки, и Анна, прикрывая лицо ладонями, опустилась на пол.
Слезы душили меня. Я, шатаясь как пьяный, побрел на кухню, задевая двери и косяки плечами. Судороги сотрясали меня, глаза уже не могли удержать в себе влагу, и слезы вылились на щеки. Я допил все, что осталось в водочной бутылке. «Нет, нет, — бормотал я. — Этого не может быть. Это просто ошибка. Время такое, сейчас все ошибаются…»
35
Сон это был или же глубокое забытье, похожее на смерть, — не знаю. Я еще не открыл глаза, а гнетущее чувство безысходности, страшной, невосполнимой потери уже накатило, заполняя каждую клеточку мозга и отравляя мысли, и было оно упаковано в пасмурное тяжелое утро с кленом, ободранным дождем и ветром, шатающимся как призрак за запотевшим окном, со стремительным полетом низких грязных туч, с мутными желтыми лужами, покрытыми рябью, похожей на старческую кожу…
Я полулежал в кресле, наблюдая, как по сумрачной комнате, из угла в угол ходит Анна, собирает раскиданные вещи, заталкивает их в ящики платяного шкафа, выносит рюмки, бутылки и тарелки на кухню, потом торопливо подметает веником ковер, задевая мои ноги. Я не подавал признаков жизни до тех пор, пока Анна не вышла в прихожую. Лязгнул замок — она открыла дверь.
Я успел схватить ее за руку, когда Анна была уже на пороге.
— Останься, — сказал я.
— Нет.
— Останься, — повторил я.
Она помолчала, глядя себе под ноги, потом спросила:
— Зачем я тебе нужна?
Я понял, что она останется.
Мы молча пили кофе, сидя по разные стороны стола. Оцинкованный подоконник вибрировал под натиском дождя. Молочный белый свет падал на лицо Анны, и оттого оно казалось бледным и безжизненным. Ей трудно было переносить мой пристальный взгляд. Она боялась поднять глаза, пила неестественно быстро, обжигаясь, почти не отрывая губ от края чашки.
— Ну, все, хватит, — сказал я, поднялся с табурета, подошел к ней, заставил привстать и крепко обнял.
И снова слезы. Осень — время слез.
— Может быть, она еще спит?
Я отрицательно покачал головой, прижал палец к губам и позвонил в дверь еще раз.
Дверь слегка приоткрылась, насколько позволяла цепочка. Из темноты прихожей выплыла женщина в черном. Она не сразу узнала меня, потом ее бесцветные губы дрогнули.
— Это вы? — тихо спросила вдова. — Заходите.
Мы с Анной зашли в прихожую — тесную, еще сохранившую сладковатый запах цветов и хвойных венков, заставленную коробками, чемоданами, снарядными ящиками, которые военные часто используют для перевозки домашних вещей. Вдова не стала приглашать нас в комнату, вынесла незапечатанный конверт, на котором было написано: «Вацуре К. А.», протянула его мне.
— Я прочла это письмо, — сказала она. — Простите, если вы меня осуждаете. У моего мужа не было тайн от меня… Собственно, здесь нет никакой тайны. Предсмертная исповедь.
Она потянулась рукой к замку.
— Прощайте.
Я спрятал письмо в нагрудный карман и почувствовал, как сильно бьется сердце. Мы спустились в подъезд. Анна зачем-то поддерживала меня обеими руками, словно опасалась, как бы мне не стало плохо.
Моего терпения хватило только до ближайшей лавки. Анна раскрыла зонтик и держала его над нами, пока я вслух читал письмо:
«Дорогой Кирилл! Пойми меня правильно. Не хотел бы, чтобы ты расценил этот поступок, как проявление моей слабости или трусости. Скорее — это самосуд над моей тенью, от которой мало было проку в этой жизни; она лишь чернила мое имя и память обо мне. Считай, что я погиб давно, на южном спуске с Саланга. Ты вынес меня раненого с поля боя, но я скончался на твоих руках от потери крови… Как жаль, как жаль, что не случилось так!!