Когда он дошел до середины доски, послышались голоса:
— Все ясно. Ставь точку, профком. Ниже уровня неинтересно.
— Ни-ни! Никого обижать не хочу. Семенов здесь? — спросил Березов, поставив последние цифры.
— Нету Семенова. Егоров здесь, бригадир.
— Ну вот, Егорыч, видишь?
— Вижу… Вижу — Проскурин на верхотуру ползет.
— Хитер мужик. А почему твой Семенов упорно в хвосте держится?
— Дай срок…
— Сколько? Пятилетки хватит?
Раздался смех.
Петя Проскурин, конечно, здесь. Хмурый-прехмурый: если уж до сих пор Костюка не догнал, так до заводских каменщиков далеко-далеко.
— Хм-м… — бурчал он себе под нос. — Ползет… Я бы прыгнул, небось…
— Вот вам, товарищи, наша работа в цифрах. Скромно. На заводе…
— На заводе! — послышался приглушенный, хрипловатый, точно простуженный, голос Проскурина. — Какое может быть сравнение.
— Это почему?
— Масштабность разная. У нас — кладка что ли? Сплошные простенки да углы. Мука. Развернуться негде. Я бы вот взял на месте инженеров и поставил один дом в десять этажей — от завода до колхозного поля! Никакой возни. В нем бы разместилось все население поселка.
— Погоди-ка, Петро…
— А я бы построил, — упрямо повторил Проскурин.
— Что, друже, тускло выглядишь?
Березов взял Егорова под руку, когда все разошлись.
— Гм-м… Рядом с тобой — все равно, как луна возле солнца.
— Отчего ты сегодня злой? Моя доска пришлась не по нраву?
Березов и Егоров были старыми приятелями. Не на первой стройке они работали вместе. Между ними издавна сложились добрососедские отношения. Они любили, подтрунить друг над другом.
— Председатель… Фигура! На глазах вырос, — с легкой иронией говорил Егоров, поднимая руку вверх, чтобы показать, какая перед ним «фигура».
— Добре. Сочно говоришь. Язык у тебя иной раз с искрой. Люблю. А кто языком — тот и на работе, — добродушно усмехался Березов. — Это, как правило.
— Где уж нам… В середняках ходим.
Они шагали по улице, продолжая ироническую перепалку. Березов старался попасть в ногу со своим низкорослым приятелем и все время сбивался.
— Хороший у тебя нрав, Егорыч, спокойный, кроткий.
— Душа радуется, когда начальство хвалит.
— Убрать бы у тебя Петьку Проскурина… Хочешь, похлопочу? И тогда тихая, безоблачная жизнь обеспечена.
— А ведь ты, кажись, палку перегибаешь, — заметил Егоров с сильной язвинкой в тоне. — Передвигать людей — не твоего профсоюзного ума дело. Боюсь, как бы Платон Петрович бока тебе не наломал… за превышение власти.
— А ну-ка, погоди шутки отпускать. Серьезный разговор есть. Слушай.
— Стоит ли? Досыта сегодня наслушался великомудростей.
— Ты с графиком Карпова знаком?
— Слышал.
— Слышал? Только-то? А вот Проскурин влезает в график по-настоящему. Болеет.
— Ты это к чему? — кинул косой взгляд Егоров.
— Да вот к тому… С Березовым готов полдня язык чесать, а как до дела — молчок? Неужели твою старую голову так-таки ни одна мыслишка не тревожит?
— Да ведь тревожить-то она тревожит…
— Насчет чего, к примеру?
— Ну, хоть бы взять междуэтажное перекрытие… Ведь щиты для него на площадке делаются — видишь, вон? Если бы эти щиты в деревообделочном цехе изготовлять — дешевле обошлось.
— Способнее? Так в чем же загвоздка?
— Кто ее знает… Не хотят, что ли, этак-то… Я в такие дела встревать не любитель. Начнут допекать…
— Боишься за свои бока? — критически насмешливо сверху вниз оглядел приятеля Березов. — В случае чего, зови. Явлюсь перед тобой, как лист перед травой!.. Пиши рацпредложение. Вот тебе блокнот и карандаш.
— Ишь ты… Председатель! — все еще с подковыркой, но и с невольным одобрением сказал Егоров, поддаваясь обаянию приятеля. — И ростом вышел. И голова на месте. И кровь, видно, с годами не стынет.
XVI
Ивянский сразу согласился с Карповым, что предложение Егорова интересно, что передать некоторые деревянные конструкции на серийное изготовление деревообделочному цеху наверняка целесообразно. И все-таки было очевидно, что главный инженер отнесся к предложению без всякого энтузиазма.
Он строгал карандаш узким перочинным ножичком с перламутровой ручкой. Острый, как игла, графит был достаточно длинен, а Ивянский все продолжал строгать и тщательно зачищать его. Владимир невольно следил за движением тонких, длинных, пальцев главного инженера. Такую руку называют «музыкальной». На какую-то секунду в воображении Карпова возник зрительный зал… На эстраде стоит Ивянский со скрипкой в руках. Благородные залысины чуть поблескивают в свете рампы. В черных волосах, как электрические искры, вспыхивают седины. Но вместо звука скрипки Карпов услышал голос: