Федор был преданным в любви. Он не нарушил верности даже мимолетной симпатией, не искал расположения молоденьких славных сестриц в госпиталях, хотя, выздоравливая, в них пылко влюблялись все — от двадцатилетних юнцов-ефрейторов до солидных лысеющих полковников.
На Севере, под Мурманском, он пел:
Не напиши этих слов поэт, их бы написал он, Федор Костюк. Они были ему очень нужны, просто необходимы, как сердце в груди, как автомат на ремне.
Случалось, что и меньше четырех шагов оставалось до смерти. Трижды Федор был ранен. Последнее ранение оказалось тяжелым. Два месяца Федор отвалялся в госпитале.
Врач, обрадованный выздоровлением «тяжелого», сказал:
— Живуч, Костюк. Молодцом! Нога, смотри, как новенькая, опять в пехоту просится.
— А как же. Иначе нельзя: меня дома ждут целым, с руками и с ногами.
Потом случилось неожиданное: в сорок четвертом Ольга ушла на фронт. Она работала в медсанбате, прошла с ним южными фронтовыми дорогами до Белграда. Письма стали ходить реже и, кажется, не только потому, что путь из солнечной Югославии до суровой, скалистой Северной Норвегии длинен… Ольга как-то упомянула, что видится с Лещинским, который служит где-то поблизости. Последнее письмо пришло накануне Победы. Оно было написано чужим крупным почерком и сообщало, что Ольга ранена в правую руку, писать не может, уезжает в тыл…
Федору удалось демобилизоваться вскоре после окончания военных действий на Востоке. Он явился не в село к отцу, а в город к Черемных. С вещмешком, в шапке-ушанке. Он испугался, увидев Ольгу без руки. Она смотрела на него вопросительно-грустно. Может быть, именно это мгновение замешательства стало роковым. Ольга сказала, что Лещинский в городе, в месячном отпуске, и зовет ее за границу, к месту его службы.
— Ах, вот как!
Федор сделал гневный, гордый, безрассудный жест самопожертвования: сел в кузов грузовой машины и уехал. Куда? В любой таежный леспромхоз, на самую порожистую речушку, к черту на рога, в пасть к дьяволу! Лесорубом, дровосеком, плотовщиком — какая разница? Лишь бы свист падающих сосен, рев быстрых потоков заглушили боль.
Нет, не доехал он до леспромхоза, одумался, перемахнул на обратную машину, вернулся в город.
Было уже поздно…
XIX
На диване в фойе клуба сидели четверо: в середине Костюк и Веткина, по сторонам Карпов и Тоня. Общий разговор не клеился. Карпов думал о том, что лучше бы было не идти в клуб, что этот вечер ему до зарезу нужен на другое. Он пришел только ради Мани, чтобы как-то загладить неприятность, случившуюся на пикнике в прошлое воскресенье.
В фойе начались танцы. Апатичных наблюдателей, язвительных критиков и дежурных остряков точно вихрем разметало по углам, прижало к стенам.
— Идемте! Все. Ну? — сказала Маня.
У Мани сегодня волосы подвиты пышнее, чем обычно — ради первого выступления в клубе. Она пошла с Костюком.
Тоня и Владимир несколько секунд стояли в нерешительности.
Светлое цветастое платье свободно облегало фигуру девушки. Русые волосы собраны толстым валиком, точно венок надет на голову. Взгляд приветливый, но складочки возле губ, сейчас еле заметные, не дают забыть деревообделочный цех, Антонину Федоровну и непреклонное «нет!»
— Идемте? — спросила она тоном, в котором звучали и просьба, и уверенность: возражения были исключены.
Владимир не очень-то силен в танцах. Опытный глаз заметил бы его старательность, а значит — скованность движений. Тоня шла уверенно и вместе с тем послушно, угадывая намерения партнера. Это придало Владимиру смелости. Движения стали пластичнее, однако непринужденности он обрести не мог.
Когда звонок возвестил о начале концерта, Маня потащила всех в первый ряд. Сели они в прежнем порядке.
С подъемом пел хор. Слушая знакомую песню про баян, которую, бывало, певали саперы его роты, Владимир перестал жалеть о потерянном вечере.
Усатый начальник Мани в сатирическом скетче играл Черчилля. Усы явно мешали, но все равно было похоже и очень смешно.
Веткина аплодировала громче всех.
— Хорошо, а? Правда, хорошо? — спрашивала она после каждого номера.
В антракте Веткина с Костюком ушли за кулисы готовиться к своим выступлениям. Владимир снова почувствовал неловкость.